Прощай, Сыроежкин!

Издание «В курсе» публикует в рубрике «Почитать» интересные рассказы, новеллы и миниатюры. Ранее они выходили на сайте www.proza.ru и других сайтах.

Прощай, Сыроежкин! Виолетта Минина. 

 

Мы решили с Наташкой так: она любит Электроника, а я – Сыроежкина.

Все началось с этого фильма. Я его посмотрела три раза. После него у всех наших посрывало крышу, и началась настоящая любовная эпидемия. Все только про этот фильм и говорили… Но больше всего – про Электроника и Сыроежкина, конечно.

– А я еще ни в кого не влюблялась ни разу, – призналась я Наташке.

– Только сказать про это никому не вздумай, – подруга зашептала мне в ухо, и я почувствовала на щеке ее горячее дыхание, – а то решат, что ты отсталая. В наши двенадцать лет уже нормально, если ты в кого-то влюбляешься. Сыроежкин – идеальный выбор! Вообще, мне сначала больше понравился Электроник. Он такой… Ну… умный, красивый.

Но Наташка сказала:

– Так нечестно! Я его первая полюбила. И вообще: глупо ссориться из-за парней. Мы ведь подруги! Правда?

Ладно, решила я, Сыроежкин тоже парень прикольный. Даже, пожалуй, получше Электроника будет: не такой зубрила и зануда. И тоже родинка на щеке. Тем более в Электроника, как оказалось, влюблены почти все девочки нашего класса. А в Сыроежкина только Вита и Элька.

Но – если совсем честно – я была влюблена не только в Электроника, а сохла еще и по Димычу, причем давно. Только рассказывать об этом никому не хотела. Он ведь не Электроник. И даже не Пашка Скворцов – вратарь школьной сборной по футболу. И даже не Сашка Степанов, который на гитаре играет и сам подбирает музыку. А так себе – непробиваемый троечник, и к тому же учится в музыкалке играть на баяне.

А потом мы с Наташкой сидели целые выходные и мечтали, как мы будем гулять по парку вчетвером: Наташка с Электроником и я с Сыроежкиным. Или гонять на великах по школьной площадке… И даже целоваться. Ну лично я про «целоваться» не думала – это все Наташка. У нее все всегда по-серьезному. К вечеру воскресенья я уже сама верила, что просто жить не могу без Сыроежкина. Закрывала глаза и видела его лицо с игривой ухмылкой на пухлых губах, его непослушные вихры.

 

Во вторник Наташка забежала ко мне перед школой, хотя обычно за ней заходила я.

– Ты видела последнюю «Пионерку»? – затараторила она.

– Нет еще.

– Ну так смотри! – Наташка взмахнула передо мной газетой. На последней странице с фотографии на меня смотрели Электроник и Сыроежкин. Красивые. Кудрявые. Такие классные!

– Ого!

– Их на самом деле Володя и Юра зовут, Торсуевы.

– Да знаю я.

Я с трепетом в сердце осторожно взяла газету.

– Ну, привет, Сыроежкин! – прошептала я. – Что, будем дружить?

И мне показалось, что Сыроежкин подмигнул мне с газетного портрета.

 

Целых два месяца мы с Сыроежкиным жили душа в душу! Мне это ужасно нравилось! Днем и ночью мы болтали обо всем на свете. Про то, что я хочу стать археологом и изучать древние города. Про путешествия по миру, про пирамиды и про астероиды.

А потом я ему все честно рассказала про Димыча.

– Как думаешь, Сыроежкин, можно любить сразу двоих?

«Не знаю. Не пробовал».

– А ты меня любишь?

«Обожаю!»

– Здорово! И я тебя!

«Ладно, поздно, Вилишна! Спи уже. Завтра в школу».

– Ага.

Но спать совсем не хотелось. Часы на кухне пробили три. Я лежала в кровати и смотрела на потолок – по нему плыли рыбки из ночника. Плыли куда-то далеко, в Африку, к старым городам, к загадочным фараонам. И мы с Сыроежкиным плыли вместе с ними…

Я возвращалась из школы, пиная по дороге тонкие льдинки, и крутила в руках корочку наста. Она искрилась на солнце, будто усеянная маленькими бриллиантиками. Красиво! У моего дома на скамейке сидел Димыч и, опустив голову, что-то чертил палкой на грязном утоптанном снегу. Шапка у него сползла на лоб, шарф вылез из-под куртки и одним концом свисал до самой земли. Увидев меня, он откинул палку в сторону и стал быстро затирать ногой свои каракули.

Я кинула косой взгляд, и меня словно кипятком окатили: сердечки, много-много сердечек… Пронизанных стрелой. И в них четко были различимы надписи: «Д + В»…

Димыч покраснел, будто его застукали за чем-то криминальным. И начал что-то невнятное мычать.

Я заговорила первой:

– Привет! Чего делаешь?

– Здоро́во! – Димыч заерзал на скамейке. – У меня тут… Ну это… Вот! – Димыч протянул мне бумажку.

– Это что?

– Это… «Озеро лебединое»… Билет. Тебе на день рождения. Пойдешь со мной?

Я сглотнула слюну. И как можно спокойнее произнесла:

– Не знаю. Я у мамы спрошу.

А потом вошла в подъезд и понеслась вверх на седьмой этаж, как сумасшедшая, перескакивая через ступеньки!

 

Наташка сидела у стола и раскачивалась на стуле. Мы с ней еще вчера решили написать письмо братьям Торсуевым. Она уже накидала текст на бумаге в клеточку.

– Знаешь, Наташ, я не буду писать письмо Сыроежкину, – тихо проговорила я, не поднимая головы. – Я, наверное, его больше не люблю. И вообще, меня Димыч в театр пригласил, на «Лебединое озеро».

Наташка открыла рот и выронила ручку, которую крутила в руках:

– И ты что, согласилась?

– М-мгу, – я виновато закивала в ответ.

– Дура! Зачем тебе этот дегенерат-троечник?! Да над тобой все ржать будут. Если ты с ним куда-то пойдешь, то ты… ты мне больше не подруга!

И так на меня зыркнула, что у меня даже во рту пересохло.

– Ну, Ната-ашка!

– Все! Я домой!

Наташка резко вскочила со стула. Стул зашатался и с громким стуком рухнул на пол. Я даже подпрыгнула на месте. А Наташка рванула в коридор, да так резко, что у нее на повороте слетела тапка.

– Тебе сутки на размышление! – крикнула она, хлопая входной дверью.

Ее голос завис у меня в голове и несколько раз повторился эхом: «Дура!.. Ты мне больше не подруга!.. Сутки на размышление!»

Я металась по комнате, тыкалась во все носом и подвывала. Не могла найти себе места. То плакала, то смеялась. А потом включила музыку на полную катушку и просто начала визжать. Хорошо, что дома никого не было! Какой идиотский выбор мне нужно сделать! Как, как я могу выбрать из них кого-то одного? Я люблю Наташку! Пусть она и стерва, но она моя подруга! Мы с ней с самого садика вместе! Но Димыч… Я вспомнила его глаза, и меня снова обдало кипятком.

 

Я долго ворочалась в постели. Закрывала глаза, считала барашков. Но уснуть никак не получалось. Все думала и думала. «Сыроежкин! Поговори со мной! Пожалуйста!» Но он не приходил: обиделся, наверное.

А потом все-таки заснула, и мне приснился ужас. Обиженное лицо Наташки нависло надо мной черной тучей: «Дура! Полюбила дебила! Предательница!»

Сыроежкин исподлобья хмурился, то и дело сурово поднимал левую бровь… «Эх, ты! А как же великие путешествия? А Африка и пирамиды?» По сцене театра метались лебеди. В дирижерской яме стояла Наташа и махала руками так, что оркестр раскачивало из стороны в сторону, как по волнам. «Буря! Скоро грянет буря!» – орала наша училка по литре Елена Петровна, а оркестр звонко ударял в медь. Прямо в центре зала – Димыч в своей дурацкой шапке жмурился и все рисовал и рисовал в воздухе палкой сердечки, а из них вылетали огненные формулы «О + В».

 

Я проснулась от того, что мама трясла меня за плечо:

– Виля! Виленька! Проснись. Что с тобой?

Вся подушка была мокрая. Волосы слиплись. Было горячо. Глаза жгло, а в горле скребли кошки. Такое ужасное чувство, будто я проглотила маленький резиновый мячик, и он застрял у меня в животе. И давил, давил изнутри… Я села и заплакала.

– На-ка. Температуру померь! – Мама протянула градусник. – С ума сошла, болеть накануне контрольных!

– И дня рождения, – добавила я с грустью.

– Какой уж день рождения: тридцать восемь и шесть! Придется вызывать врача!

– А театр? А «Озеро»?

– Очень жаль. – Мама вздохнула с пониманием и погладила меня по голове. – Дима хороший парень. Пусть к нам в гости приходит.

 

– Эх, улете-ели наши лебеди, – протянула я.

– Да ладно, не расстраивайся, – приободрил меня Димыч. – Прилетят новые. Я обещаю!

Мы шагали с ним по улице, воздух пах весной: немного мимозой, немного талым снегом и солнцем – и болтали про потерянные города, про пирамиды Хеопса, про то, как появились на небе созвездия, и про то, что пантера на самом деле ягуар, только пятен у нее из-за черноты не видно.

У входа в парк журчал большой грязный ручей. Быстрые мутные воды перекатывались по горбатым порожкам пробудившейся от зимней спячки земли.

– А ты умеешь кораблики из бумаги делать?

– Легко! Даже пароход с двумя трубами. – Димыч оживился, и в его глазах запрыгали чертики.

– Пароход не надо. Сделай лодочку. – Я вытянула из кармана куртки измятую, замусоленную газету. Посмотрела на фото, поцеловала Сыроежкина в лоб и протянула ее Димычу: – На! Твори!

Димыч удивленно взглянул на меня, но ничего не сказал. А потом покрутил в руках газету, деловито примерился, оторвал от нее кусок и ловко сложил лодочку. Мы опустили ее в ручей, и она поплыла. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, увлекаемая потоком вешних вод. С борта на меня смотрело улыбающееся лицо с непослушным вихром и родинкой на щеке…

– Прости, Сыроежкин, – прошептала я.

«Да простил я тебя давно», – отдалось гулким эхом у меня в голове…

– Не сердись, ладно?

«Ладно. Как-нибудь переживу».

– Давай расстанемся друзьями. Друзья?

«Друзья. Давай пять!» – и Сыроежкин хлопнул меня по ладони.

– Про-оща-ай!

Димыч уставился на меня:

– Ты с кем разговариваешь?

– Да так! Весна! – и почему-то рассмеялась.

 

Наташка стояла в дверях с ярким бумажным свертком, переминаясь с ноги на ногу. Щеки у нее пылали. Было видно, что она нервничает. Мы уже полгода с ней не разговаривали. После ее «Прощай навсегда и забудь мое имя» – я на нее даже не смотрела. Ну разве что украдкой.

– Привет! Я это… с днем рождения! – И Наташка протянула мне пестрый сверток. – От меня и от Витьки Груздева. Он меня на хоккей в субботу пригласил. Давайте с нами!

«А как же Электроник?» – хотела я съехидничать. Но Наташка опередила мой вопрос:

– Я подумала: фиг с ним, с этим Электроником! Надо уметь расставаться!