Общественная палата России одобрила инициативу о введении продуктовых карт для малоимущих семей — тех, чей доход ниже двух прожиточных минимумов. Госдума обсуждает, не распространить ли практику на всю страну. Слово «карточки» снова зазвучало в новостях — и снова вызвало у одних тревогу, у других ностальгию.
Между тем Воронеж уже проходил через карточную систему — и не в 1990-е, а раньше, в 1930-е. Историк Владислав Ходаковский из Воронежского государственного педагогического университета изучил архивы, заводские газеты и государственные постановления той эпохи и опубликовал исследование в научном журнале «Дискуссия». Тогдашняя система была устроена хитрее, чем просто талоны: она делила горожан на категории — и каждая категория жила в своём, отдельном городе, где еда стоила по-разному, столовые были разными и даже слово «магазин» исчезло из языка.
Слово «магазин» исчезло из языка
Карточная система, введённая в годы индустриализации, сразу разделила население по двум критериям: социальному и географическому. Москва и Ленинград шли первыми — туда направляли лучшие товарные фонды. В советском анекдоте тех лет это формулировалось точно: правительство решило задачу распределения просто — отправило всё в Москву, а приезжие сами развезут по домам.
Воронеж занимал место регионального центра. С 22 мая 1932 года из города пошёл ежедневный скорый поезд до Москвы — воронежцы называли его «Стрела». Тысячи людей ездили в столицу не на экскурсию: за едой и промтоварами.
Дома их ждала совсем другая торговля. Слово «магазин» в те годы практически исчезло из употребления. Вместо него — закрытый распределитель (ЗР), закрытый рабочий кооператив (ЗРК), отдел рабочего снабжения (ОРС). В каждый — только со своим документом. Чужаку вход был закрыт буквально: у дверей проверяли бумаги.
Как ела элита: икра, сыр и цены, о которых рабочие не знали
На вершине иерархии находилась система спецснабжения. На вершине общесоюзной иерархии находилась система спецснабжения: наркомы, военачальники, академики, дипломаты получали продукты по ценам, о которых обычный горожанин не знал. В областном городе таких людей не было — Владислав Ходаковский оговаривает особо. Но сама логика системы воспроизводилась на местном уровне: чем выше статус, тем ниже цена и лучше стол.
Килограмм икры в правительственном распределителе стоил 9 рублей. В государственном коммерческом магазине — 35. Сыр в правительственном распределителе — 5 рублей за килограмм. В обычном коммерческом — от 20 до 24 рублей. Причём речь шла о продуктах, которые рабочие и служащие по карточкам вообще не получали: купить их можно было только втридорога на рынке, в коммерческой торговле или за золото в Торгсине.
В областном городе наркомов и академиков не было — это Ходаковский оговаривает особо. Воронежская элита была местной: партийные и советские работники, руководство предприятий, военные. Для них существовали свои закрытые столовые и распределители.
Большой театр, Академия наук — и все остальные
Отдельную группу составляла интеллектуальная элита. Закрытые столовые Академии наук СССР, союзов советских композиторов, архитекторов, художников, Домов учёных, университетов, столовая Большого театра — всё это образовывало вторую группу «спецобщепита», так называемую академическую.
Это была не просто привилегия обедать в тепле. Система «спецобщепита» означала другое качество еды, другой ассортимент и принципиально другие цены. Чем выше стояла группа в иерархии, тем ниже были её цены и богаче стол.
В Воронеже эта система воспроизводилась в меньших масштабах: закрытые столовые существовали при местных учреждениях культуры, вузах, медицинских организациях. Учителя, врачи, военные — каждая профессиональная группа имела своё место в общей иерархии снабжения.
Ударная столовая с белыми скатертями — и год немытых матрацев
«Индустриальный авангард» — рабочих крупных заводов — власть кормила лучше остальных работяг намеренно, ради выполнения плана. Для ударников производства полагались особые столовые с белыми скатертями, цветами и музыкой. Или хотя бы отдельные столы. Обед там должен был стоить дешевле.
Что происходило на практике — видно из протокола партийного собрания завода им. Коминтерна от 15 ноября 1933 года. Заводская столовая, которую официальная риторика называла «самым культурным цехом завода», выглядела иначе: грязь, холод, толкотня, ни воды на столах, ни соли, ни единой урны. Собрание обязало ответственного товарища Алексеева к 25 ноября исправить всё. Сроки вышли — ничего сделано не было. На ВОГРЕСе рабочий, устроившийся туда в апреле 1931 года, два года спустя сообщал в газету: матрацы на койках не меняли уже около года. Спали на грязных. «От этого, конечно, насекомые всевозможные разводились», — писал он. Медицина существовала на тех же условиях. На заводе «Глинозем» ЮВЖД медпункт скорой помощи работал на бумаге — когда рабочим требовалась реальная помощь, не оказывалось ни порошка, ни мази. Рабочие завода им. Ленина рассказывали: один пришёл с раной на руке — врач отмахнулся. Позже пришлось ампутировать. Человек умер. «Коновалы, а не врачи», — так это формулировали в жалобах, которые сохранились в воронежских архивах. Семья промышленного рабочего из трёх-четырёх человек получала в месяц 1 кг крупы, 500 граммов мяса и 1,5 кг рыбы — продуктов хватало буквально на несколько дней. Потребление мяса к 1933 году упало до 40 граммов в день на человека — втрое меньше, чем в 1926-м. Из рациона почти исчезли сливочное масло, яйца, молоко. На еду уходило 60% всех расходов семьи.
В мае 1933 года обед рабочего в столовой стоил 84 копейки, строителя — 80. Инженер платил 2 рубля 8 копеек, служащий в учреждении — 1 рубль 75 копеек. Обед в коммерческом ресторане — 5 рублей 84 копейки.
Как жили без карточек: крестьяне и лишенцы
Хуже всего приходилось тем, кто не имел карточек вовсе, — крестьянам и так называемым лишенцам. Для них вход в обычный общепит был практически закрыт. Оставались дорогие коммерческие магазины, Торгсин — где платили золотом или валютой — и крестьянский рынок, где цены, по выражению исследователя, «доходили до астрономических величин».
Крестьяне практически не получали государственного снабжения и в условиях роста государственных заготовок сельскохозяйственной продукции были обречены на голод.
Бедность, которая пряталась за фасадом
За парадным фасадом сотен закрытых распределителей и ударных столовых скрывалось, как формулирует Ходаковский, «стратификация в бедности». Разница между соседними ступенями иерархии была ничтожной — полкило мяса в месяц туда-сюда. Данные о питании рабочих были настолько удручающими, что статистическое ведомство ЦУНХУ не решалось публиковать их даже для ограниченного круга «заинтересованных организаций» — и сообщало об этом лично Сталину и Молотову.
На непродовольственные товары в рабочей семье оставалось 10% расходов. В год на человека приходилось около 9 метров ткани — в основном дешёвый ситец, то есть реально два летних платья или две-три рубахи. Шерстяной ткани — 40 сантиметров. Кожаной обуви — меньше одной пары. Один из американских инженеров, наблюдавших советский быт тех лет, заметил: в России требовалось не умение одеваться, а умение во что одеваться.
Марина Сабурова, Алла Серебрякова
