Историк нарисовал портрет Воронежской губернии начала XX века.
Кандидат исторических наук Евгений Зверков из Воронежского института МВД России опубликовал статью «Воронежская губерния в начале XX в.: социально-экономический портрет» в научном журнале «Ойкумена». Цель — понять, почему революция 1917 года случилась именно так, как случилась, и что к ней привело на уровне конкретного региона. Читать спокойно не получается.
Город, который едва рос
К началу XX века Воронеж был самым обычным губернским городом — без крупной промышленности, без университета, без особых амбиций. По переписи 1897 года в нём жило 80,5 тысячи человек. К началу Первой мировой — всего на 2 тысячи больше. За почти двадцать лет.
Для сравнения: тогда же Воронеж формально входил в тридцатку крупнейших городов империи. Но это скорее говорит о том, насколько маленькими были все российские провинциальные города, а не о величии самого Воронежа.
Промышленность была карликовой. На всех городских предприятиях в 1917 году работали около 12 тысяч человек. Даже завод Столля — один из крупнейших в городе — в 1916-м насчитывал не более тысячи рабочих. Те цифры, что вообще были достигнуты, — во многом заслуга войны: часть предприятий эвакуировали в Воронеж из западных городов, например завод Рихард-Поле из Риги.
Почти половина не умела читать
Воронеж не мог стать промышленным центром ещё и потому, что страдал от чудовищного уровня безграмотности. Накануне Первой мировой войны неграмотными оставались до 47% жителей города. Почти каждый второй. Земство пыталось это исправить. В 1907 году даже была попытка открыть университет — провалилась из-за нехватки денег и слишком низкого процента образованных людей. Только в 1912 году удалось продавить решение об открытии сельскохозяйственного института — нынешнего аграрного университета имени Петра I. Собственный классический университет Воронеж получил уже при Советах, в 1918-м, когда из Юрьева эвакуировали тамошний вуз.
Городская интеллигенция была малочисленной и тонкой прослойкой. Никаких традиций вузовской среды, никакого оппозиционного студенчества — разве что кружки гимназистов.
Деревня, которая задыхалась
За пределами города картина была ещё тяжелее. Воронежская губерния — почти чисто аграрный регион. Крестьяне составляли от 88 до 93% населения. За 1862–1914 годы население губернии удвоилось и достигло 3,6 миллиона человек. Земли при этом больше не становилось. Среднедушевой земельный надел за полвека сократился втрое: с 4,1 десятины в 1860 году до 1,7 десятины в 1917-м. Площадь пашни за 1860–1890 годы выросла всего на 10%, тогда как население — больше чем на треть. Разрыв накапливался десятилетиями. Пашню расширяли за счёт лугов и выгонов. Скотины от этого становилось всё меньше — пасти её было попросту негде. Круг замыкался.
Частное землевладение к 1917 году занимало не более 10% земельного фонда губернии — около 600–800 тысяч десятин. Казалось бы, немного. Но дело было не в объёме, а в том, как эта земля использовалась. Значительная часть помещичьих хозяйств не имела никакого сельскохозяйственного инвентаря — землю просто сдавали в аренду. Условия аренды были жёсткими: в отдельных случаях крестьянин отдавал за пользование наделом больше половины урожая. В 1917 году вопрос о снижении арендных цен стал одним из самых обсуждаемых на сельских сходах губернии. Наибольшая концентрация дворянских земель была в Бобровском, Новохопёрском и Острогожском уездах. Не случайно именно там в 1917 году конфликты между общиной и частными землевладельцами были особенно острыми.
Крестьяне «по паспорту» и крестьяне настоящие
Историк Владимир Рылов предложил интересное разграничение: формально крестьянами в губернии числились 88–93% населения, но реально в деревне постоянно проживали около 70%. Остальные были крестьянами только по документам — они уходили на заработки в другие губернии, чаще всего на юг России, или оседали в самом Воронеже. Промыслы давали беднякам до четверти всех доходов семьи.
Те, кто оставался в городе, пополняли рабочий класс Воронежа. Но класс это был своеобразный. Небольшие предприятия не давали почвы для формирования никакой корпоративной этики, солидарности, цеховой культуры. Большевик Николай Рабичев, отвечавший в 1917 году за работу партии среди воронежской молодёжи, с раздражением называл местных рабочих людьми с «мелкобуржуазной психологией».
Зажиточных — одиннадцать процентов
Исследователь Пётр Морев подсчитал: к зажиточным в начале XX века можно было отнести лишь 11% крестьянских хозяйств губернии. В среднем у такого хозяйства было около 24,5 десятины земли. У остальных — в разы меньше. При этом, как ни странно, голода в губернии не было. Урожайность медленно, но росла, запасы хлеба в целом поддерживались. Историк Михаил Карпачёв называет положение сельского хозяйства «относительно устойчивым». Но это устойчивость человека, идущего по краю: не падает, но любой толчок — и всё.
Автор научной работы делает вывод, который звучит просто, но весомо: сумма всех этих обстоятельств — малоземелье, безграмотность, слабая промышленность, оторванность крестьян от власти, немногочисленная и чужая для народа полиция — создавала «благоприятную почву для будущих социальных потрясений». Малочисленная полиция воспринималась крестьянами как враждебная сила. Когда грянула революция, ни власть, ни полиция так и не смогли найти с деревней общий язык — и стали её первыми жертвами. Воронежская губерния начала XX века — типичный портрет российской провинции, в котором уже были написаны все причины того, что произошло в 1917-м.
Марина Сабурова
