Яндекс.Погода

В курсе Новости Воронежа и области

Новости со всего Воронежа

14 Декабрь, 2017

“Ну, как жизнь, звезда?

Издание «В курсе» публикует в рубрике «Почитать» интересные рассказы, новеллы и миниатюры. Ранее они выходили на сайте www.proza.ru и других сайтах.

“Ну, как жизнь, звезда? Алла Демидова

 

Помню, когда мы только начинали, у нас возник разговор о славе. Нас никто не знал, но мы хотели прорваться. И тогда Высоцкий сказал, что известность нужна, чтобы пускали в рестораны, а я возразила, что слава необходима актеру только для того, чтобы узнавали проводницы поездов.

Дело в том, что какое-то время я почти жила в “Красной стреле”, когда снималась на “Ленфильме” в “Степени риска” и “Живом трупе”. Это было время ранней Таганки. Спектаклей в репертуаре было мало, занята я была практически во всех, и Любимов нас отпускал на съемки только в “свободное от работы время”. Как нетрудно догадаться, времени этого почти не было. Выходной день в театре был по средам, а у меня на вторник с билетами была проблема, и если нужно было ехать неожиданно, то нужно было договариваться с проводницей – естественно, за деньги, – чтобы она пустила на свое служебное место или если кто-нибудь из пассажиров опаздывал и его место освобождалось. Но желающих безбилетников было много, и предпочтение оказывалось знаменитостям. Иногда случались смешные истории. Одну из них рассказывала актриса Валентина Талызина, как однажды ее, безбилетную, опоздавшую на свой поезд, узнала сердобольная проводница “Стрелы” и приютила у себя в купе, а через какое-то время, внимательнее присмотревшись, разочарованно вздохнула: “Нет, все-таки не Алиса Фрейндлих!”

Меня тоже вечно с кем-то путали или вообще не узнавали. Хотя “Щит и меч” уже вовсю шел на экранах. И “Дневные звезды”, и “Чайковский”. Но сами слова – “Ленфильм”, “актриса”, “киносъемки” – действовали на железнодорожных работников безотказно. И обычно какая-нибудь купейная полка с сыроватым, еще пахнущим прачечной бельем обязательно для меня находилась. Тогда я так уставала, что засыпала мгновенно. И ночь в поезде пролетала как один миг. Впрочем, не всегда.

Однажды мы втроем – Володя Высоцкий, Ваня Дыховичный и я – поехали в Ленинград. У них там был какой-то совместный концерт в очередном НИИ, а у меня – дела на “Ленфильме”.

Судя по моим дневникам, это было в июне 1975 года. До этого Высоцкого долго не было в Союзе, он в январе уехал к Марине Влади во Францию и вернулся только в конце мая, и то по моей посланной ему туда телеграмме, что, мол, если не приедешь сейчас, потеряешь роль Лопахина. Дело в том, что в это время Анатолий Эфрос у нас на Таганке заканчивал репетировать “Вишневый сад”. Высоцкий откликнулся, приехал 26 мая и сразу явился на репетицию. Приехал он с отросшей бородой, которая меняла его лицо: сказал, что отпустил ее специально для роли купца. Эфрос посмеялся, но посоветовал бороду сбрить, объясняя, что Лопахин в его спектакле не классический, привычный купец, а совсем другое лицо – он из того нового поколения купцов, которые собирали картинные галереи и покупали авангардных художников. “У тебя тонкие пальцы, как у аристократа, у тебя нежная душа” – так Петя Трофимов говорит про Лопахина в пьесе. Тем не менее Высоцкий дня два красовался с этой бородой. И Валера Плотников его даже успел с ней запечатлеть на свой знаменитый фотоаппарат.

Но 28 мая он явился на репетицию бритым, тем более что нужно было играть еще Гамлета, которого стали тоже репетировать. Репетиции шли каждый день – то “Вишневый сад”, то “Гамлет”. Высоцкий жил тогда у Вани Дыховичного. А так как в репетициях мы были заняты втроем, то и время после них часто проводили вместе.
Из дневников 1975 года:

“и июня…Я опоздала на репетицию минут на двадцать. Эфрос ничего не сказал. После обедали у Дыховичного. Раки. Вспоминали с Высоцким, каких прекрасных красных раков в синем эмалированном тазу приготовил нам Карелов (режиссер «Служили два товарища», где мы снимались вместе с Володей) в Измаиле. Вспоминали, как трудно было добраться до Измаила поездом, как снимали там бой, как при взрыве мне чуть не обожгло лицо, как, чтобы нас отпустили сниматься, мы упросили Карелова снять и директора театра Дупака. Хохотали. Вечером «Гамлет» – хорошо.

12 июня. Репетиция «Сада». Высоцкий быстро набирает, хорошо играет начало – тревожно и быстро. После этого я вбегаю – лихорадочный ритм не на пустом месте.

Собрание. Любимов кричал, что покончит со звездной болезнью у актеров – съемки, концерты, поездки; в театр, мол, только забегают.

Вечером «Гамлет». С Володей друг другу говорим: «Ну, как жизнь, звезда?»”

Когда собрались в выходной день Таганки в Ленинград, выяснилось, что билетов на поезда, как всегда, в кассах нет. Достал какими-то своими путями Высоцкий. У него всюду были свои люди.

Ехали втроем в купе и всю ночь болтали.

Сначала мы в два голоса с Ваней пересказывали все репетиции Эфроса в “Вишневом саде” (Дыховичный – Епиходов, Высоцкий – Лопахин, я – Раневская). Мне, главное, надо было внушить Володе, что начало спектакля нужно играть очень тревожно, нервно и быстро (как известно, первые реплики у Лопахина) – я в эту атмосферу “впрыгиваю” – так же лихорадочно и тревожно. Потом, конечно, перешли на “Гамлета”. Мы его играли уже пятый год (Высоцкий – Гамлет, Дыховичный – Розенкранц, я – Гертруда), и надо было уже что-то менять в манере исполнения.

Вспоминали время, когда у Ивана Володя жил вместе с Мариной. Как завтраки переходили в обеды, как Оля Полянская – первая жена Вани – поначалу стеснялась выходить к завтраку без макияжа и в халате, в отличие от Марины, которая до полудня оставалась в пижаме или ночной рубашке. Вспоминали, как ездили все вместе обедать в ресторан “Архангельское” и как нас туда не пускали, и тогда уже втолковывали друг другу, что слава нужна только для того, чтобы “пускали”. Хотя там с нами была Марина Влади.

Потом они с Ваней стали перебирать песни, которые будут петь на концерте, и я под их “что за дом притих” и “ради бога, трубку дай” – заснула, а они, как признались мне уже утром, не сомкнули глаз ни на секунду. Но я знала, что и Володя, и Ваня спят по четыре часа в сутки (“как Наполеон” – каждый раз добавляли они) и что Володя в ночное время пишет свои песни, а Ваня жаловался на безделье, и мы оба советовали ему тоже что-нибудь сочинять.

В Ленинграде долго не могли найти такси. Пошли пешком по Невскому к друзьям Высоцкого – Кире Ласкари и Нине Ургант (они тогда были женаты). Пришли без телефонного звонка, неожиданно. Открыл заспанный Кирилл, обрадовался, проводил нас в кухню, сказал, что Нина еще спит. Накрыл стол – чай, кофе и свежий творог. Володя всегда быстро ел и потом что-то рассказывал смешное про студенческие годы. И как изображал крестьянина, который пришел на вокзал и требует у кассирши билет. Ему отвечают, что билетов нет, но он не может понять, как это нет, и добился своего. А Кирилл смешно показал Высоцкого, когда тот был студентом и ходил в широких клешах и тельняшке. Когда мы доедали творог, вышла в ночной рубашке Нина Ургант с маской на лице из этого же творога. Я знала Нину раньше – мы вместе снимались в “Дневных звездах”, она мне нравилась как актриса, – но я тут же перестала есть творог, а ребята, смеясь, доели и сказали, что сейчас примутся за Нинино лицо. Было очень весело, молодо, дружно, и казалось, что так может продолжаться до бесконечности. Но за мной приехал Илья Авербах, и мы с ним поехали на “Ленфильм”.

Вечером Володя с Ваней заехали за мной к Авербаху. До поезда было какое-то время. Ксения Владимировна (мама Ильи) накрыла стол, и опять пошли бесконечные рассказы обо всем, которые я так люблю. Люблю саму эту атмосферу, когда люди сидят за столом и прекрасно друг к другу относятся.

Вечером в поезд мы вскочили чуть ли не на ходу. Без билетов. Долго ходили по вагонам, пока начальник поезда нам не дал какое-то отдельное служебное купе. Опять бессонная ночь.

Наш загнанный ритм, совместные обеды и ужины, доброе отношение друг к другу потом отозвались в эфросовском “Вишневом саде”. В профессии мы оказались повязаны одной веревочкой.

Иногда на гастроли мы брали с собой машины, чтобы не связываться с поездами. Например, на гастролях в 1974 году мы были в Прибалтике и в Ленинграде. Гастроли были рассчитаны на два месяца, а нам нужно было ездить часто в Москву на съемки. На машине тогда было легче добраться, чем сейчас.

Опять привожу кое-какие записи из моего дневника:

“30 сентября. Володя, я, Ваня ездили в Москву. Вернулись на гастроли в Ригу. Любимов уехал в Италию – в Ла Скала будет ставить оперу Луиджи Ноно. Днем ездили в Сигулду обедать. По дороге Высоцкий рассказывал, как снимался в Югославии в «Единственной дороге». Купил там Марине дубленку – очень этим гордился.

4 октября. Переезд на гастроли в Ленинград. Высоцкий попал в аварию за семьдесят километров от Ленинграда. Перевернулся. Сам, слава Богу, ничего – бок машины помят… Мне из Москвы Иван Дыховичный перегнал машину.

21 октября. Ездили к художнице смотреть рисунки для нашего «Гамлета». Туман. Разбила машину. Вечером концерт – Володя сразу откликнулся – познакомил с мастером, который за два дня починил ему его «БМВ».

26 октября. После «Гамлета» на машине Высоцкого (как сельди в бочке) помчались в редакцию «Авроры». Какое-то пустое, пошлое помещение. Филатов читал свои пародии, Высоцкий пел, Ваня Дыховичный пел, Валера Золотухин пел, я, слава Богу, промолчала. На всех нас сделали шаржи”.

Потом вышел номер журнала “Аврора”, где были напечатаны пародии Филатова и шаржи на всех нас пятерых. Все очень похожи, особенно Высоцкий.

“30 октября. Собирались в Москву. Мою машину перегоняет Авербах. Я накупила массу картин. Забит весь багажник. Смешно загружался Высоцкий. У него много подарков и покупок. Тоже забита вся машина. Багажник не закрывался. Он терпеливо перекладывал, багажник все равно не закрывался. Махнул рукой, резко захлопнул багажник, там что-то громко хрустнуло, он сказал, что, наверное, петровские бокалы, но не стал смотреть”.

А в 1977 году Таганка впервые отправилась в Париж. Тогда на ранних гастролях мы старались держаться вместе: Филатов, Хмельницкий, Дыховичный и я. Они меня не то чтобы стеснялись, но вели себя абсолютно по-мальчишески, как в школе, когда мальчишки идут впереди и не обращают внимания на девчонок. Тем не менее я все время была с ними, потому что больше – не с кем. У меня сохранился небольшой листок бумаги со строками, написанными разными почерками, – это мы: Леня, Ваня, Боря и я – ехали вчетвером в купе во время каких-то гастролей и играли в “буриме”:
Когда, пресытившись немецким пивом,
Мы вспоминаем об Испании далекой,
Хотя еще совсем не вышло срока
И до Москвы, увы, – далёко,
И неизвестны суть и подоплека
(Хотя судьба отнюдь к нам не жестока),
Но из прекрасного испанского потока
Я выбрала два сердца и два ока.

Читателю я даю возможность угадать, кто из нас какие строчки писал. Я помню, там же, в купе, мы ели купленный в дороге большой арбуз. Это было очень неаппетитно и грязно (не было посуды, ножей, вилок, салфеток) – и от отчаяния и усталости я даже заплакала…

Но потом как-то успокоилась. Много раз замечала, что путешествие по железной дороге обладает каким-то удивительным психотерапевтическим действием. А если еще и с хорошей компанией, то все неприятности и неудобства куда-то отступают.

Но бывало, что приходилось мне пускаться в путь одной. Я снималась у Ларисы Шепитько в фильме по сценарию Гены Шпаликова “Ты и я”. Летнюю натуру, как всегда бывает в кино, мы пропустили, и досъемки были в Ялте. Я по-прежнему была занята в спектаклях Таганки, поэтому приходилось летать к морю на один-два дня.

И вот у меня окно в театре, я мчусь в аэропорт, а рейс на Симферополь из-за снегопада задерживается. Сижу несколько часов, жду. Наконец взлетели. На моей шубе оторвался крючок, в сумке почему-то оказалась иголка с ниткой. Я уже стала пришивать, но тут подходит ко мне стюардесса и спрашивает: “Что вы делаете?!” – “Пришиваю крючок”. – “Хуже приметы в самолете не бывает”. Я в приметы верю, поэтому так и осталась в обнимку с этой шубой, из которой торчала иголка, как предостерегающий перст.

Летели мы ужасно. Проваливались в какие-то ямы, самолет трясло, я думала: “Вот, это все моя иголка…” Но в конце концов сели. Хотя садились несколько раз, предательски подпрыгивая. Всех вымотало ужасно.

Я все-таки пришиваю свой крючок – иголка-то торчит. Выходит стюардесса и, глядя на меня – глаза в глаза, – говорит: “Мы приземлились в аэропорту города Киева, и из-за погодных условий самолет дальше не полетит. Выходите”.

Судя по тому, что в аэропорту люди сидели на полу даже в проходах, нелетная погода была давно. В ресторан не войти, сесть некуда, в Киеве никого не знаю. Что делать?

Уже к концу дня слышу, по репродуктору объявляют посадку на самолет Киев – Одесса. А у нас дома висела маленькая карта мира, которую помнила с детства, и я подумала, вспомнив эту карту: “Одесса и Ялта – это же рядом. Доеду”. Купила билет. Лечу.

В Одессу прилетаю поздно вечером. Сажусь в такси, шофер спрашивает: “Куда?” Я говорю: “В Ялту”. Он как одессит принял это за юмор и объяснил, что таксисту нельзя пересекать границу района, к которому он прикреплен. Не знаю, как сейчас обстоят дела с подобными правилами, но тогда, глубоко в советские времена, выезжать из одесского района он действительно не имел права.

Я не помню сейчас последовательность районов между Одессой и Ялтой – Херсонский, Николаевский, Симферопольский, – но всю ночь я ехала, меняя такси в каждом из них. Под конец у меня уже не было денег, и я расплачивалась золотыми брелоками от часов и браслета. Шофер, я помню, пробовал золотой брелок на зуб, проверяя его подлинность (до сих пор не могу понять, как можно на зуб проверять золото).

В Ялту и в “Ореанду” – любимую гостиницу тогдашних киношников – я приехала уже днем. Иду по длинному коридору, мне навстречу – Лариса Шепитько. Голова – вниз, и идет она медленно-медленно. В ее походке, во всей пластике видна такая обреченность, такой трагизм – идет Медея после убийства детей… Вдруг она поднимает глаза и видит меня: “Алла! Мы же тебя встречали в Симферополе! Прилетел утром самолет из Киева, но тебя в нем не было”. Я говорю: “Потому что я приехала на такси. А где группа? Почему не снимаете?” – “Группу я распустила, тебя же не было”.

Лариса, надо знать ее волю, собрала группу, которая разбрелась по всей Ялте, и мы поехали снимать. Не сняли, потому что опоздали с солнцем. А вечером я села в поезд и уехала в Москву на спектакль.

В Ялте в то же время Женя Фридман снимал “Остров сокровищ”. Для фильма ему построили очень красивый парусник, и каждое утро его группа уходила в море, правда недалеко, так что его можно было видеть с берега. А вечером они где-то в горах – где и жили в какой-то небольшой гостинице – жарили шашлыки. Я все время говорила Ларисе: “Вот там – жизнь! А мы – съемки, работа, прилетели – улетели, сняли эпизод в подворотне – разошлись по своим номерам…” И вот однажды, когда у нас не было съемок, Юра Визбор – мой партнер по фильму у Ларисы – напросился к Фридману на корабль. Они уплыли на целый день. Наконец возвращаются. Мы с Ларисой, как две морячки, ждем Визбора у причала. Мы: “Юра! Юра! Юра!” Он мимо нас и – ни слова не говоря – в гостиницу… Потом Юра нам рассказал: “На корабле было ужасно. Качка безумная, посадка низкая. Но я сложил там песню, а записать не мог из-за качки. Мне нужно было удержать ее в голове, а «здравствуйте!», «подождите меня», «извините» зачеркнули бы все у меня в памяти”.

Прошло много лет. Вечер памяти Визбора. Выходит один из его друзей и говорит: “Я сейчас спою песню, которую мало кто знает. Она посвящена Алле Демидовой. Юра написал ее на паруснике Жени Фридмана во время съемок”. И спел песню, которую я до этого не слышала, – “Черная монашка мне дорогу перешла”…

Читать книгу «Красная стрела. 85 лет легенде»




Рубрика: Почитать




Поделись материалом в соцсетях и мессенджерах: