Новая Лидкин

Новая Лидкин

Интернет-издание «В курсе» публикует в рубрике «Почитать» интересные рассказы, новеллы и миниатюры. Ранее они выходили на сайте www.proza.ru и других сайтах.

Галина Щекина. Новая Лидкин

 

Сестры бродили по интернету в обнимку. Одна показывала новые фотки, вторая только училась. Рядом на столе стояла тарелка с клубникой, поэтому бродить было хорошо. В ситце цветастом, босые. На улице аномальная жара, за тридцать пять. Там бродить опасно. Клавиатура слегка морщилась под пальцами в клубничном соке. На странице Вали в Одноклассниках наткнулись на загадочное письмо: «Привет от Лисы Татарской».

Письмо повторялось несколько раз, но Валя вглядывалась в лицо отправителя, чудной девочки лет одиннадцати, и все же не могла понять ничего абсолютно. При чем тут чудесная девочка, ангел с челкой и фенечками?

Лиса Татарская или Татарка – это, конечно, Лидка Андруховская, это была ее домашняя дружеская кличка в общежитии…Валя дала ей эту кличку лет тридцать назад. Валентина отозвалась на письмо, дала телефон сестры Тони.

И вот он зазвонил, этот телефон из южной жаркой страны. Оказывается, письмо отправляла дочка ее подруги. Потому стало предельно ясно, что бедная Андруховская искала их, тосковала, может быть. Они долго говорили по телефону с сестрой Тонечкой. Потом несколько слов сказала Валя. Голос Лиды не изменился нисколько. Будто бы только вчера она сказала, что к черту все и она едет жить туда, где всегда тепло. А позже там русских стали называть оккупантами. Но Андруховская сама выбрала, сама сделал рывок и после этого рывка прошла целая жизнь. В памяти вставал сердитый маугленок. Слов не было.

– Жизнь удалась? – полувопросительно произнесла Валентина.

– А знаешь, жизнь была не мед, – как-то не сразу отозвалась Татарка.

– Но все было не напрасно?

– Да, но…

Андруховская была смуглой, коренастой, ярко татарской, всегда в брючках и мужских рубашках, это ей очень шло. Но главной загадкой было лицо: по-обезьяньи живое, прыгучее, при удивлении сразу губы трубочкой, брови вверх. Белозубая улыбка – и лицо становилось даже красивым. Зачем же она пробивалась к людям, давно ее забывшим?
Отдельный звонок: «На коленях прошу у вас прощения». Она горячо просила прощения у сестер – у каждой отдельно. Она несколько раз повторила просьбу.

Тоню это не удивило, а Валю обескуражило. Она так и не вспомнила, что имелось в виду. Ну, честное слово, никакой тени смысла в забитом словами мозгу.

Что плохого могло быть? «Я когда-то сделала Вале больно» …Тогя поманила, и Валяя приблииа ухо в трубке. И тут же хрипло: «А по-настоящему я с ней не расставалась. Все эти годы я была с ней. У меня даже письма все сохранились». Но Валя уже не помнила такие заморочки… Боже мой. Почему Лида говорила это не ей самой, а сестре? Да чья она была подруга, в конце концов? В общежитии их комнаты были через коридор. И вообще. Валина жажда дружбы и привязанности когда-то превышала все мыслимые пределы. Сколько же она написала писем за свою жизнь, но ни одно не закончилось вечной дружбой. А вот в Москву однажды поехали вместе, она так поддержала Валю тогда…

Валя вспомнила – дрожь отчаяния, ее трясло как припадочную… И Татарка медленно наливала в тазик горячую воду. Ставила в тот голубой изумительный тазик Валины закоченевшие ноги, она вся, вся была закоченевшая… В руки ей давали горячущую кружку с глинтвейном. И таял холод, силы потихоньку возвращались к Валентине. Она несмело потягивала острым носиком, вдыхая с запах трав, а Татарка гладила ее по затылку жесткой рукой – смотри-ка, очунялась. Чуня ты моя, чуня…

Другой момент. Она скоро уезжает из жаркой страны навсегда и возвращается в город юности. И вроде бы это будет тогда, когда Валя должна из города юности уезжать. Надо бы пересечься, горячилась сестра. Вот только ее беседа. Тон с Лидкиным был более живой, а с Валькой тон какой-то мрачный, косноязычный. Ну, это неважно. Главное же – она позвонила прямо в Валин День рождения и значит сделала ей удивительный подарок. Помахала рукою из прошлого! Она, значит, помнила. Но встреча состоялась. Автобус с южных палестин ехал пять часов. Десять минут беготни – криков – фоток, а ждали у автовокзала полтора часа на жаре… Она привезла хороших конфет и вина, сестре Тоне красивое платье. На одну сторону черное, в белый горох, наизнанку белое, в черный горох. И большой волан по подолу, все так струится… Полнушке Вале платье не сгодилось, а вот Тоне, стройняшке американской, оказалось спору. А сама-то Лида по молодости в них не ходилаДа и теперь были бриджи полоьгяные. Улыбка прежняя… И смешная привычка выпятить губы – осталась. Валя смотрела на нее во все глаза, за руку брала – не мираж ли. Звучный смех дал понять, что нет! Не мираж. А как она жадно пила минералку с пузырьками, взахлеб. Прямо как молодая.
На автовокзале у Лидки оказались брат с женой, помогали с вещами.

Нет, не поговорить, надо было отдельно собираться. Тоне было некогда с лежачей матерью, а Валя уезжала домой, так что поговорть получилось не сразу. Прошло два года. И вот на это нескорое лето со стесненным дыханием Валентина прибыла в город юности, проведала свою бедную усталую сестру и села на пригодную электричку к Лиде. Уже на вокзале она ее увидела издалека: вся в белом! Что такое? Она в молодости всегда сторонилась такого. Засаленные джинсы, черная футболка с группой «Скорпионс», лохматые волосы на глаза. Валя глянула на себя: у нее шелковая плиссе, юбка-брюки и разлетайка этническая, все еле дышит, старое и затрепанное, а Лида в ослепительно белых джинсах и рубашке поло, тоже беленькой. А кроссовки, такие ослепительно белые со световым рантиком. И стрижка полтора сантиметра, и клипсы металлик… Как она преобразилась. Да ей и сорок-то не дашь, не то что… Обнялись, но Лида как обожженная, сразу отстранилась. Что такое? – В жар ударило, волнуюсь. – С какой стати, Лидкин? Мы с тобой две лошади у одной реки. А твое озеро живо? – Обязательно. – Стой, сядь на лавочку. У меня браслет с собой. Валя присела на старинную лавку на витом чугуне, приладила браслетик для измерения давления на руку подруги. Та откинулась бессильно, руки на спинку крыльями. Двести пять?! Люди добрые, есть ли у нее мозги? Расхаживать по жаре. Немедленно глотай капотен. Сиди смирно. Они подышали, ловили струйки слабого ветерка.

– А на озере Богатом сейчас прохладно, – проговорила Лидкин, проводя ладонью по мокрому лбу. – Помнишь озеро тридцать лет назад?

– А то! Мы из воды да на песок. С песка да в воду. Твоя мамуля дала нам пирожков… Вода была прозрачная как слеза.

– Мамуля умерла этой весной.

– Ой, бедная. Прости. Ну как тебе, лучше?
– Да, благодарение Богу.

И встав да вскинув руки к небу, Лидкин пропела звучно:

Я Бога каждый день благодарю

За то, что Он всегда со мною рядом.

За то, что Он дает не то, что я хочу,

А то, что мне на самом деле надо!

– Лидок, ты чокнулась? – осторожно проговорила Валя. – Это всего лишь капотен. А у тебя так зашаяло.

– Ничего я не чокнулась. Благодарю тебя и Бога нашего, что ты рядом и в руке твоей капотен. А теперь идем ко мне кушать легчайший в мире салат.

– Мы с тобой в общежитии, помню, говорили: «Чего бы похавать?»

– Это, Валюня, было грустное прошлое, а то, что теперь – наше счастливое настоящее.

Дома, в крохотной светлой однушке, все было новое, уютное и сверкающее. Валю накормили салатом, гренками и особым чаем без кофеина: это фунго-чай на молоке. Потом демонстрация мод – новые пальто, куртки, пончо, а главное платья. Короткие деловые, длинные вечерние, шлейфы, палантины…

У Вали замелькало в глазах, как на карусели. В платье Татарка стала выше, тоньше, глаза ее сверкали невыносимым кокетством. И как это она замуж не вышла?

– Я ничего не понимаю! – развела рукам Валя. – Я вообще тебя не узнаю. Откуда все эти прибамбасы? Мы, помню, купили тебе платье, ты его и выбросила… Зеленое, юбка солнцем.
– Из церкви, дорогая, там у нас мощный секонд-хэнд. Помощь братьев и сестер.
– От церкви? От какой?
– «Путь спасения», дорогая Валюня. Христианская Церковь веры евангельской.
– Так это секта!
– Осторожно, моя дорогая. Еще минута и ты в гневе пойдешь на вокзал, тогда как мы не виделись тридцать лет.
Так. Лидкин была права. Валя глубоко вздохнула и стала рассматривать прибамбасы. Она стояла перед зеркалом, пытаясь унять, бешено колотящееся сердце. Накидка вязаная из меланжа с помпонами ее просто умиляла. В такой бы прогуливаться по парку… Как дама с собачкой.
– Как тебе идет, – заметила Татарка, – бери, дарю. Просто так.
– Ну и я подарю, – отозвалась Валя, подавая Лиде книжку.
– Что это? Книга? Ты книгу написала?
– Да это просто рассказы.
– Все равно. Будь благословенна, сестра.
– Лид, ну не надо.
Но было приятно. Будь благословенна. Что за этим? Заученная формула или действительно интерес к неизвестному?
– А теперь собирайся, едем на озеро. – Лидкин собрала бутерброды, воду, купальник, очки
– Давай не надолго, а то у меня электричка обратная, сама понимаешь, как Тонечка там одна бьется.
– Валюня, но мне мало четыре часа после тридцати лет.
– Мне тоже мало. Но мы ведь несвободны…

Озеро было на прежнем месте, только оделось в разноцветные набережные, пески, деревья, декоративные кустарники, кафешки в цветах. Озеро стало таким же нарядным, как Татарка через столько лет.

Они вертелись волчками в воде, брызгались до изнеможения. Подобно молодежи, визжали в воде и улюлюкали. Падали на горячий песок, шумно дыша.
– Валюнь, так сколько у тебя детей? Я там видела фотки в Одноклассниках, глазам не верила.
– Двое, то есть осталось двое дома, а дочка здесь. Дочка скоро сама родит.
– Будь благословенна, о женщина. За те прекрасные следы, которые оставила на земле. А муж какой?
– Добрый. Он очень добрый, Лидкин. Не он, так я бы тут не сидела… Я приехала, чтобы дочкин исход узнать и помочь. И вот тебя повидать. А как у тебя? Не сложилось? Просто даже спрашивать боюсь
– Да нет, не надо меня записывать в несчастные. Природа тут не хуже, чем на юге. У озера есть источники родоновые, чудо как помогли. Я не одинока. Та девочка, которая нашла тебя в Одноклассниках – дочка моей подруги, а подруга как дочь. Это удивительно, это же гораздо ближе, чем родная кровь, как мой брат, например. Они все мои дети. Скоро вот приедут в гости, такое счастье. Тут у нас так все интересно. Честно скажу – после приезда я была немного замкнутая, но сейчас у меня много друзей. Работаю над собой. Мы на беседы собираемся, много говорим, читаем. А еще песнопения. И это все через церковь. Я случайно в церковь попала, увидела, как они проповедуют, помогла с аппаратурой. А когда познакомилась с пастором… Он вообще замечательный…
— А у нас батюшка в храме старый, седенькийй.
— А у нас молодой.Вот у него восемь детей, представляешь? Его просят – отдапй одного, поможем.А он – что вы. Я же их родил не потоу чтоаборт невозможен, а от любви. Мы для него тоже как дети, мы одна семья. О, это не просто удача. Меня вело к ним. Именно в церкви я говорить научилась, чтобы петь с ними, быть с ними, а потом, если смогу, тоже буду проповедовать…
–Ты? – закричала Валя. – И что, есть чем?

У Вали не выходила из головы веселая матершинница Лидка, гром на всю общагу.
– О спасении. Ты вот сейчас так вскрикнула, а ведь и ты меня спасала когда-то – от ужаса страха, от черноты безверия. (Она говорит как на сцене, заученно, – мелькнуло в голове). Раньше –»Х… по дороге» и все. Потому что ты любила и заботилась обо мне. Книжки читала, жалела, лечила, помогала… У тебя тоже есть вера теперь?
– Есть, – прошептала Валя, – но это обычная православная церковь. Та, что в парке. Там не поют как на сцене, а плачут.
– Разве дело в этом, петь или плакать? Лишь бы душа ожила. А каким способом – не так важно. Теперь она и у меня ожила. Я знаю, Бог любит меня. Убедилась в этом. Меня сколько раз молитва поднла буквально, на ноги.И я стараюсь быть достойной. Ты знаешь, я теперь совершенно равнодушна к алкоголю… А ведь раньше что было…
– Лидкин, милый, прости меня. За плохие мысли, за страх, что ты дура блаженная… Ты молодец. Только поехали, скоро электричка.
– Поехали, Валюня.
Глаза у Лиды сощурились, аж не видно их. Рот еле улыбку сдерживал.
– Не болит голова? Ты все раскрытая ходишь, Лидкин. Ну, нельзя, раз давление.
– Хорошо, я буду с панамой. Буду осторожна. Спасибо, родная, что думаешь обо мне. А я вот тогда бросила тебя и уехала. Я о тебе не думала, я о себе думала. Прошу – прости.
И встала на колени прямо на улице, белыми джинсами в пыль, опустив низко голову!

Прохожие брезгливо ее обходили. Валя, путаясь в своей разлетайке, бросилась ее поднимать. У нее даже слезы выступили. Она моментально почувствовала себя там, в прошлом, в аэропорту, когда улетала Татарка. Какая обида ее душила, Боже мой.

На уличыхлотках продавали желтые черешни и Лида купила. И когда взяла пестиковую коробочку с ягодой в руки, то поблагодарила продавщицу: «Спасибо вам, добрая женщина. Будьте счастливы и любимы!» Продавщица опешила, перестала работать. Продажа сразу застопорилась. Очередь стояла и смотрела вслед двум пожилым женщинам. Одна в каких-то шароварах, а вторая вся в белом, и на спине буквы «Путь спасения» на фоне рассветного солнца.

У вокзала, на раскаленной площади с влетевшим ангелом, они перевели дух. Никогда еще не видела Валя такого странного памятника в виде ангела, парившего над площадью. Те знакомые, кто Лиду встречал, обнимали ее, глади руки и плечи, и говорили ласковые слова, желали счастья. «Бог любит тебя», — говорили… Правда, к ней люди хорошо относились это было заметно. Они огладывались на Валю, предлагали фрукты со своих садов, Лида отказывалась.
Войдя в вагон проводить Валю, Татарка стала нырять в телефон… Несколько раз посмотрела на время. Потом сдвинула брови и приняла решение. А за вагонным окном стал уплывать в сторону памятник Ангелу.

– Лидкин! Поезд тронулся! Что ты сидишь?
– Я провожу тебя до Тони. Тем более мне надо ее спросить кое о чем. А богослужение я все равно уже пропустила.
После озера и жаркого дня захотелось спать. Но им жаль было спать, и взбудораженные, они просто молчали, радуясь, что есть еще два часа.
– Вы с Тоней не виделись эти два года? – спросила Валя, обмахиваясь купленным на ходу журналом.
– Да мало мы виделись. У Тони мама тяжелая, у меня тоже. Она хоть и не лежала так ваша, но хлопот задавала много. Я до сих пор не верю, что не надо бежать, готовить, купать… Не жалуюсь, Валюня, долг есть долг, но брат мой Юрик с женой избегали. Я, конечно, звала Тоню на озеро, но она не особо. Возможно, из-за веры. Нашим не запрещено с вашими общаться, а в вашим, говорят, нельзя.А Тогя-то трога, она в молодости была принципиальная…
– Да это даже нелепо. Нет ни спора, ни столкновения. Я прихожу в церковь каяться в грехах. Это горько. Но это внутреннее, понимаешь? От этого никак не зависит другой человек… От этого зависит мое состояние, и все.
В это время в вагон электрички задвинулись певец и гитарист, и давай жалкие песни петь. Стало неловко. Может и правда голодные, но поскорее ушли бы.
– Мы с тобой знались так давно, – обронила Валя, раскручивая смятый журнал и опять настраивая его как веер, – что ни о какой церкви мы еще не помышляли. И если церковь хранит в нас лучшее, то это нам не помеха, Лидкин. Ты ходишь на свою службу, я на свою. Кстати, ты где работаешь? Или нельзя спрашивать?
– Почему нельзя?
Она помолчала. Видно, сомневалась, надо ли говорить. Потом сдвинула брови и вздохнула.
– А тыгде?
– Да я уже на пенсии, вот кружок веду, бесплатно.
– А я – сторож в часовне. Просто сторож.
– Мама родная! Как же ты мертвых не боишься?
За окном поля сменились дачами, дачи заводами и гаражами. По вагону шла контролерша. Валя ей билет обратный показала, а Лида только просительно деньгу протянула, да губы трубочкой сложила. После минутной заминки контролерша выдала билет и Лидкин снова за свое:
– Спасибо, милая женщина! Будьте здоровы и счастливы!
Реакция была ожидаемая – милая женщина в форменном костюмчике замерла. Так и молчали и молчали они. Она сверху, глядя вдаль, прижав руки к груди, вместе с компостером, а они снизу, улыбаясь, держась за руки. Кто как, а контролерша очнулась и отряхнула костюмчик и пошла, качаясь, дальше, вытирая слезы.
– Да я и так счастлива! Разве непонятно?
Ага, счасстлива она…
Темнело, когда к Тоне во двор зашли. Тоня встретила их неласково – развешивала белье. Ну, они прокралась на веранду на втором этаже и там притихли. На цыпочках Валя вынесла туда чай.
«Ну, блин, – думала Тоня, – господа какие. Только бы им гулять да разговоры разговаривать. Да еще секту эту притащила». Она будто даже забыла, что накануне уговаривала Валю повидаться. Потому что Тоня уже соображала, как сделать, чтобы Лидкино платье не надевать. Выбросить его, что ли? Или бабкам-соседкам отдать? И так уж согрешили с платьем этим.
Вдруг на веранде что грохнуло – упало, послышались крики. «Ой, не с мамой ли что?» – и Тоня метнулась в дом, бросив тазик простынями на улице. А нет, в комнате родителей было тихо А на веранде была странная картина. Валя стояла с как-то искаженным лицом. То ли смеялась, то ли плакала.
– Прости Тонечка, что мы так орем. У меня, кажется, дочка родила, вот сейчас позвонила. Сын у нее, а у меня, значит, внук. Первый в жизни внук. Сейчас буду мужу звонить. Я даже не понимаю, как набрать СМС.
А новая Лидкин, встав на колени, вопила на весь двор:

За светлый путь в небесный свод
За то, что движемся вперед,
За то, что наш продлился род,
Благодарю тебя Господь!

Лидкин пела гимн, и воробьи вспархивали в саду. Соседи выглядывали из окон: «А что случилось-то?» «Надо полицию вызвать, орут среди ночи!». Предприниматель из соседнего дома взял подзорную трубу и направил ее на Тонину веранду. Водитель, который ковырялся в моторе у распахнутого гаража, уронил в железное нутро ключ и ругнулся: «Веселятся, мать их! А чего веселятся, сами не знают. И хозяйка с ними, а вроде ж серьезная тетка».

Теплая летняя ночь раскинула над городом свой расшитый огнями покров. Все утихало и утешало.


Поделиться:

Напечатать страницу Напечатать страницу
Запрещено писать:
  • комментарии, содержащие оскорбления личного, религиозного и национального характеров;
  • комментарии, в которых есть ссылки на другие интернет-ресурсы;
  • комментарии, не имеющие отношения к данной теме;
  • комментарии, содержащие нецензурные слова и выражения.

Самое читаемое

Самое комментируемое