Московские двор и коммуналка Иры Макаревич

Московские двор и коммуналка Иры Макаревич

Издание «В курсе» публикует в рубрике «Почитать» интересные рассказы, новеллы и миниатюры. Ранее они выходили на сайте www.proza.ru и других сайтах.

Московские двор и коммуналка Иры Макаревич. Вадим Алексеев.

 

Мы жили на третьем этаже дома №5 в Малом Кисельном переулке. Это была бывшая квартира одной из ветвей купцов Морозовых. Глава семьи уже умер, но была жива Марья Андреевна, его жена, очень красивая, тонкая и аристократичная женщина. Дома были прекрасные – один дом Оболенского, в котором жили поначалу, чего стоит. Наш, Морозовский дом, некрасивый, но очень мощный. Вход был со двора, сейчас он застроен, а в доме – областная прокуратура. Лестница была очень хорошая, с красивыми перилами. На первом этаже, занимая весь кусок дома, жили в двух квартирах очень состоятельные люди. У нас было два двора – жившие в длинном коридоре спускались в другой, темный двор, напоминавший петербургский колодец. Двор наш был квадратный, у одних окна выходили в колодец, другой был наш, во дворе был спуск в подвал, где жила Галька Голованова. В каждом доме был черный ход, через который по лестнице можно было спуститься в соседний двор.

Во дворе мы собирались с девчонками, устраивали какие-то праздники, много времени проводили в нашем Малом Кисельном, машин тогда было мало. Если тек ручеек, мы старались его подвести к канализации. Девчонки даже подметали улицу перед праздниками, хотя у нас были прекрасные дворники-татары. Ходили они в больших белых фартуках и жетонах на левой стороне груди, жили в подвалах, но в неплохих комнатках. Во дворе все время играли в прятки, классики, прыгалки. Вечно стайками бегали на бульвар — Галька, Люська, Нинка и я. Особенно я дружила с рыженькой Нинкой Рябовой – у нее были совершенно простые родители, приехавшая из деревни Марья Петровна, и статный, серьезный Георгий Иванович. С горки на Трубной площади мы всегда катались на санках. Было два выезда к трамваям, идущим вниз и вверх, и мама все время беспокоилась. Во дворе заливали каток, какие-то коньки прикручивались на валенки, но у меня валенок не было, мама их терпеть не могла. Все время за меня беспокоилась, где  упала, что разорвала, не разбила ли колено. Во время войны поставили сараи, отделив наш двор от двора Оболенского – у каждой квартиры был сарай, где по углам у каждого лежали дрова, отопление было печное, голландкой. Мы с мамой ездили на дровяные склады, получали дрова, нанимали рубить, сами грузили и привозили в сарай. Для растопки нужны были мелкие лучинки, и я на улице сама их рубила, мама не запрещала.

Все отчетливо помню, что было в коммунальной квартире, причем с самого детства – не с трех лет, конечно, но с шести — точно. Входишь: Шолохова, Макаревич, Бекины, Золотовицкие, потом аппендикс, чуть поворачиваешь, видишь окно, в нише висит телефон, за ним – огромный коридор — Петрова, Рябовы, Воропаева, Ляля, Морозовы – всего пятнадцать комнат, у каждой над дверью висит корыто на гвозде. Наш коридор был широкий – мы жили в первой половине квартиры. В коридоре стояла у каждого своя хламида-манада, у нас — два роскошных сундука, с которыми мама приехала с Украины. Все ребята на них сидели, а иногда в сундуках прятались. В коммунальной квартире было полно детей. Мы вечно устраивали соревнования и играли в лото, даже катались по коридору на велосипеде. В конце коридора была огромная, дореволюционная раковина морозовского умывальника, а над ним – замечательный медный кран. Два туалета и вход на кухню, две ступеньки вниз. Кухня очень небольшая, страшная раковина, и у каждого свой стол, на нем керосинка, у каждого своя. А уже после войны нам провели газ и поставили плиты, у каждого – своя конфорка, поди поставь на чужую!

Льву Ивановичу дали лучшую комнату в бывшей квартире Морозовых – светлую, большую, с огромными окнами, выходившими в Кисельный тупик. На окнах висели очень красивые большие занавеси с медальонами, все было освещено. И всегда у нас собирались вечеринки – мама без них не могла жить. Наша комната была своеобразным клубом – мама всех привлекала, человек радостный, веселый, не знавший никакого уныния. Наш огромный стол, стоявший в пролете между огромными окнами, придвигался к дивану, вокруг ставились стулья. Возле дивана расставлялся стол, на вечеринку приглашались Маруся Морозова, ее дядя, Евгений Илларионович, адмирал, совершенно древний. Приходил он в форме, с потрясающими погонами, кортиком и баками из 19 века. Он обожал танцевать под пластинку с мамой – падэспань и полонез. Мама в квартире научила всех готовить прекрасное украинское жаркое, пироги – они кроме щей и котлет ничего не умели. Мама никакой националисткой не была, но говорила: «Эти кацапы такие грязные, и готовить совершенно не умеют!».

На вечера к нам из соседей ходили наивная и бесхозяйственная Маруся, Мария Владимировна Морозова с мужем Ваней Юдиным. Он был из Кировской области, из Котельнича, деревенский парень, волосы как пшеница, розовое лицо, голубые глаза. Маруся была очень демократичной, хотя ничего не умела – на столе у нее стояла вакса для чистки обуви, а кастрюли никогда не мылись. Маруся не обращала на быт внимания, ну, тряпка грязная, ну и что! Ваня пришел, все начистил, перетряс постели, потом у них родился сын Вовка, тоже голубоглазый губастый блондин. Как и Маруся, Ваня закончил химический факультет, Маруся после войны защитила кандидатскую и докторскую, но они разошлись, Ваня не выдержал. Маруся была очень флегматичной, с распахнутыми глазами: «Маруся, у вас все сбежало, подгорело!». «Да? Ну надо же!». Ее все любили, она никогда ни с кем не конфликтовала, и у нее всегда все получалось. Еще была ее сестра Ниночка — невзрачная косоглазая застенчивая девушка. С ними жила мама, Марья Андреевна — львица, тонкое лицо, нос с горбинкой, роскошные седые волосы, тогда это называлось «маркиза», все руки в кольцах, жена купца! Маруся была уже советской, ходила на лыжах, что для Марьи Андреевны было признаком хамья. Другая дочь была Ниночка, у нее было двое детей, и после смерти Марьи Андреевны они заняли ее комнату. Вовка уже умер – а Марусе за 90, и до сих пор на лыжах ходит.

Еще ходили Кирсановы — Игорь Николаевич, типичный инженер с тонким лицом, работник проектного института при заводе, в шесть утра на цыпочках выносивший горшок.  Его жена Татьяна Владимировна, неприятная особа на десять лет старше, работала в каком-то министерстве секретаршей, мужа держала в кулаке, пикнуть не мог! Но как только Игорь Николаевич за дверь, к ней тут же приходили мужички. У них родился сын Вадик, чуть моложе меня. Мы очень дружили. Татьяна Владимировна за ним особо не следила, и он часто оставался голодным. Я Вадика подкармливала – тетя Нюся присылала нам во время войны из Казахстана какой-то жир и мед. Нюся присылала посылку и для дяди Володи в лагерь – курдюк, бараний жир с чесноком. Готовить я умела с детства, и орала по коридору «Вадь, приходи!». В кузнецовских блюдцах я носила ему вареники, макая их в мед. А как приходила посылка, я каждому распределяла по чесноку: «Вадька, ешь, а то зубы все повыпадут!». Вадик был очень способный к технике, и стал специалистом по автотранспорту, защитил диссертацию. Несколько лет назад мы собрались ехать к нему за город, и тут он скоропостижно умер. Борис говорил мне, что Вадик меня все время вспоминал, как ангела-хранителя, я ему была как старшая сестра.

Анна Прокофьевна Петрова была деревенская баба, ядреная блондинка, с гладко зачесанными волосами, как их кормящими грудью рисовала Серебрякова. Муж ее, Сергей Петрович, тихий скромный мужичонка, ходил под этой бабой, работал печатником в типографии. Два сына — один, Толька, немного меня старше, забитый матерью красивый блондинчик, слабого здоровья. Толька пошел учиться в бывшую рядом школу НКВД, а второй сын, Володька Петров, огромный увалень, оказался способным технарем и защитил кандидатскую, стал научным работником. Женился на Тамаре, родил сына, получил свою комнату и с родителями только здоровался. Толька всегда мне помогал,  учил кататься на коньках, показал все азы катка, а потом в награду подарил свои коньки с ботинками из мягкой кожи. Они мне налезали на очень толстый носок. Тогда коньки были большое дело! Часто я пропускала уроки, и вместо учебников клала в портфель коньки. Каток у нас был очень фешенебельный, на Петровке, 26 — там каталась масса модных девушек, в модных брючках и меховых кофточках и даже шляпах. Они сидели в буфете с молодыми людьми — тогда, конечно, не выпивали, пили чай с пирожными. У меня на это денег не было, но скоро появились знакомые, с которыми я стала кататься парами. Мы делали широченные шаги – один шаг, и летишь в один угол катка, другой – в другой. И мне было очень интересно, смотрят на меня или нет.

Александра Михайловна Шолохова была обычной женщиной, работавшей на швейной фабрике, законченная алкоголичка, все время запивала. Очень чистенькая, полноватая, небольшого роста, с красным носом, она великолепно, как до революции, шила, мама часто заказывала ей блузки, мне она сшила брюки из австрийской тончайшей серой шерсти, в которых я, выйдя замуж, уехала в Коктебель. Потом сшила мне черную юбку из французского крепа, и я ее заносила до дыр. Но, получая деньги, она все пропивала. У Шолоховой окна выходили на задний двор тупика. Комната ее напоминала узкий пенал, где стояли под бесчисленным количеством покрывал две кровати, ее и обожавшего ее сына Левы. Некрасивый русский блондин, он учился в МГУ на мехмате, а когда мать умерла, куда-то уехал, но жизнь у него не сложилась – не то неудачно женился, не то тоже запил.

Главой семьи Бекиных был Федор Костантинович, очень интересный высокий худощавый старик-геолог. Может, он и не был таким стариком, но нам казался из-за роскошной седой шевелюры. У него была милая дочь, мать Тани Бобр, никогда не вынимавшая папиросы изо рта, и сын Женя от разных браков. Жены давно умерли, а интеллигентный Женя закончил милицейскую школу, и дорос до начальника Петровки, 38. Вдруг он женился на Шурке, инструкторе парашютной школы ОСОАВИАХИМ — тогда очень модно было заниматься авиаспортом. Это было мордастое, беспредельное хамье. Танькину мать, Женькину сестру, она выгнала, и родила сначала Борьку, потом Сашку – но ни один из них по интеллекту рядом не стоял с отцом. Первыми они купили телевизор – экран был с открытку, но это было что-то потрясающее! Чтобы наладить отношения, она всех приглашала на просмотр, молодежь в первую очередь. И мы с Нинкой толпились возле ее двери. Мама моя очень противилась этому общению — Шура учила нас маршировать в коридоре под советские песни. Борька да сих пор вспоминает, как меня выбрали королевой района, и все мальчишки были влюблены, сидели-поджидали. Когда я вышла замуж, все были безумно расстроены, потому что кто-то из них намеревался на мне жениться.

У Антонины Ивановны Райской, вдовы прокурора и в прошлом видной московской красавицы, было две комнаты – в одной она жила с сыном Женей, а во второй жил ее старший сын, инженер Николай Анциферов. Но его надолго послали учиться за границу, и Антонина Ивановна сдала эту комнату Ляле. С Антониной Ивановной Ляля очень подружилась, та много ей рассказывала о прошлой московской жизни, губернаторских балах, показывала свои фотографии в роскошных туалетах, и шляпы, которые сохранились в лубяных коробках, стоящих одна на другой. Мама с ней поддерживала отношения, но нельзя сказать, что они сидели друг у друга – Антонина Ивановна к нам никогда не ходила, держалась особняком от всех соседей. К ней ходили «бывшие». Выходя из своей комнаты, она не шла по коридору, а проплывала в длинном хитоне, спина, посадка головы, все у нее было, как положено, пусть и без корсета. У нее были больные ноги, и она сменила прежние туфли на парусиновые тапочки синего цвета на резиновой подошве — молодые девушки носили белые и красили их зубным порошком. Дети все замечали, и говорили, что «у Антонины Ивановны тапочки сбоку на косточках прорвались!». А я сообщала Нинке или Вадьке, «Антонина Ивановна идет в рваных тапочках!». На кухне она никогда никаких супов не варила, с сыном Женей они всегда пили крепкий чай или ароматный кофе. Ведь она всю жизнь жила с прислугой, а тут попала в такую ситуацию – ее мужа, прокурора, кажется, посадили. Сын Коля был очень интересный, высоченный, чем-то напоминал Маяковского, прекрасный специалист, инженер, очень горделивый. У его жены Маруськи была дочка Наташка. Коля куда-то уехал, и у нее случился роман с милиционером, от которого родился сын Котька. Ей надо было работать, и мы с Нинкой нанимались к ней к ней няньками, деньги зарабатывали, возились с Котькой. Сын Женя, породистый, капризный, надменный ребенок, обладатель шикарного немецкого конструктора и железной дороги, которыми он очень годился, вырос – высокий, прямая мамина походка, надменный взгляд, и точно также дефилировал по коридору. Антонина Ивановна очень следила за ним, а он вдруг решил жениться. Невеста ей очень не понравилась, для нее это была какая-то простушка, работавшая техником. Потом жена не выдержала и куда-то исчезла. Антонина Ивановна очень много курила, зажигая одну папиросу о другую, и в войну умерла от рака легких. Ее сыновья Женя Райский и Коля Анциферов разъехались.

У семьи Золотовицких был свой коридорчик с кухонькой и туалетом, и две комнаты, огромная и небольшая – в большой жил Зяма, в маленькой – его брат Лева. Оба были полные, но Лева неинтересный внешне, а Зяма красавец. Оба женились – Лева на Рае, страшной как смертный грех бабе с длинным носом, а Зяма – на красавице Полине Борисовне, которую на самом деле звали Перель Бенционовна. Очень неглупая, милейшая женщина, мама с ней очень подружилась, она с мамой – тем более. Живя за Зямой, она не работала, очень красиво одевалась, и у них родился сын Гарик, у Левы тоже родилось двое детей. Зяма приходил к нам конфиденциально звонить по телефону, который стоял у нас в комнате, папа получил как научный работник — общий драндулет висел в коридоре возле окна, недалеко от нас. «Вера Петровна, к вам можно?», «Конечно, Зиновий Маркович!». Он садился на персидский диван: «Алле, Мытищи? Партия готова? Босоножки? Танкетки или нет?». Полина всегда ходила в шикарных японских халатах или крепдешиновых хитонах. Она мне отдавала вещи, я была бедная. Однажды подарила мне белые босоножки с кожаными бантами, очень красивые – у нас была одинакова нога. Я их надевала на выход. Еще давала надевать, в консерваторию или ресторан крепдешиновую бледно-розовую блузку с рукавами как у летучей мыши и бантом. Потом ее мне подарила, и ее носила моя мама. У них тоже была большая комната – сплошные серванты с фарфором и хрусталем.


Поделиться:

Напечатать страницу Напечатать страницу
Запрещено писать:
  • комментарии, содержащие оскорбления личного, религиозного и национального характеров;
  • комментарии, в которых есть ссылки на другие интернет-ресурсы;
  • комментарии, не имеющие отношения к данной теме;
  • комментарии, содержащие нецензурные слова и выражения.

Самое читаемое

Самое комментируемое