Високосный год

Високосный год

Интернет-издание «В курсе» публикует в рубрике «Почитать» интересные рассказы, новеллы и миниатюры. Ранее они выходили на сайте www.proza.ru.

Високосный год. Андрей Маркиянов

 

Была зима. В один из вечеров, когда город накрыла оттепель и на дворе густо падал, налипая на окна, мокрый пушистый снег, в прихожей раздался звонок, а следом негромкий, но требовательный стук в двери.
Уже несколько месяцев он ни с кем не встречался, — жил замкнуто, от всего отчужденный, — и эту квартиру в тихом районе снимал единственно потому, что был не в силах видеть ни друзей, полных творческих замыслов, ни экзальтированных девушек из богемы, чрезвычайно манерных и назойливых, как первые весенние мухи. За это время сплин настолько  напитал его ядом, что любое напоминание о людях вызывало у него тошноту и желание свести с жизнью счеты. И вот теперь этот поздний визит… .Вздохнув, он вышел в прихожую, посмотрел на неподвижный маятник настенных часов, и открыл перед неизбежностью двери.

У порога, в белом купальном халате и с мокрой, стриженой под мальчика, головой, стояла высокая молодая женщина той европейской наружности, которую принято называть привлекательной, и вопросительно смотрела на него серо-синими прищуренными глазами. Он перевел взгляд ниже и по-привычке отметил: сильные красивые икры, щиколотки тонкие и сухие, как у породистой лошади.

Без лишних предисловий, она точным голосом обратилась к нему:

— Привет, сломала мобильник. У соседки снова приступ. Можно от вас позвонить?

Он сделал шаг назад и, пропуская ее в прихожую, кивнул в глубину полутемной гостиной:

— Телефон в спальне. Правда, там не прибрано, но мне наплевать, а вам, надеюсь, тем более.

— Да, конечно, — сказала она, и ровным шагом направилась через гостиную в спальню, а он, проводив ее взглядом, пошел на кухню допивать остывающий кофе. Вероятно, его нынешний вид был ужасен, но, отдавая себе в этом отчет, он не имел ни малейшего желания исправить недоразумение, с которым давно и безболезненно свыкся. Лицо его, некогда чистое и подвижное, с ироничной улыбкой и живым блеском глаз, оттенок теперь имело меловый, заросло серо-стальной щетиной, и уж слишком потерянными выглядели сейчас эти голубые глаза с воспаленными от бессонницы веками. Вяло проклиная бесконечно долгую зиму, он стоял у плиты и смотрел на окно, за которым все падал и падал, налипая и плавясь на стеклах, отвесный медленный снег. Когда она вошла на кухню, он сидел за столом с зажатой в зубах сигаретой, щурился от дыма, и играл в руке опустевшей фарфоровой чашкой.

— Спасибо, все в порядке, — сказала она, и посмотрела на левую руку, где должны были находиться часы. – Правда теперь их встречать придется, сказали, ждите, приедем…
Его квартира выходила окнами на подъезд, ее боковая – во двор. Дважды он сталкивался с этой женщиной на площадке, а однажды видел в окно, когда она садилась в такси.
— Располагайтесь, — сказал он, кивая на стул. — Они будут не скоро,
— Благодарю, — повторила она, оглядевшись, и присела к столу, кладя ногу на ногу и сцепляя на колене руки.
— У вас голова мокрая, не стоит на улицу выходить.
— Пожалуй, — сказала она и посмотрела из-под бровей на свою влажную челку. — Времени не было обсохнуть – соседка вытащила меня прямо из ванны.

Внезапно за окном с тяжким вздохом налетел порыв ветра, закачались голые деревья, и в свете уличного фонаря заклубился снег, похожий на гигантский рой ночных насекомых. В открытую форточку резко повеяло озоновой свежестью. Она передернула плечами и, не глядя, вытащила из пачки сигарету, кончиком языка увлажнила губы. Склонившись, он поднес ей зажигалку и в ту минуту, когда освещенные пламенем ее глаза встретились с его глазами, он подумал, что она действительно привлекательна, давно привыкла нравиться мужчинам, а все свои чувства скрывать под маской вежливого высокомерия. Да, привлекательна. Какое, например, очарование в мальчишески-женской стрижке,  подчеркивающей  голубоватую млечность, обнаженность ее гладкой шеи.

И выпрямившись, он хмуро оглядел ее сверху.

— Один вопрос. Как обычно называет вас муж?

Она ответила не сразу, какое-то время курила, глядя в пол и постукивая по полу, спущенной с пятки, тапочкой. Потом взглянула на него снизу вверх, и сказала:

— Когда мой муж бывал в настроении, он называл меня Женькой. Видите, я ответила на оба ваших вопроса.

Он опять закурил и уселся на отвал кресла в углу, несколько раз сосредоточенно затянулся.

— Хорошее имя. И очень идет к вашим глазам, особенно в сочетании с темными волосами и стрижкой. Вам повезло, вы красивая женщина. – И, не замечая ее усмешки, небрежно добавил: — Вот вы сказали о муже «бывал». Он что же, умер?

— Что? – сказала она удивленно. – Да нет, с чего вы взяли? Странные, однако, мысли приходят вам в голову.

— Почему, странные? В мире полно людей, которых подобные мысли преследуют с удивительным постоянством. Что вы так смотрите? Один мой приятель, известный, кстати, художник и весьма достойный пожилой человек, своих знакомых всегда встречает одной и той же томительной фразой: «Очень рад. Ну, как ваши дела, творите? Похвально! Надеюсь, никто не умер?». И впивается в них глазами мученика, деревенея скорбным лицом. Кого он имеет в виду? Но он и сам не знает и именно это мучает его больше всего. И, заметьте, картины он пишет исключительно жизнеутверждающие.

— Создается впечатление, будто вас это мучает нисколько не меньше.
— Вы так думаете? Очень возможно. Пожалуй, что именно так. Год нынче скверный какой-то.
— Да, високосный…
— Вот-вот. Я уже несколько месяцев газет не читаю, — сказал, он не слушая. – И сам не пишу. А о чем? И зачем? Ведь все уже и так давно написано, вы согласны?
— Вы что, журналист? – спросила она с любопытством.
— Ни в коем случае. Я бы с ума сошел от такой иезуитской пытки.
— Да? А мне всегда казалась эта профессия привлекательной.
— Мне тоже так казалось, когда я был школьником.
— Простите?
— Вы не так меня поняли. Я ведь некоторым образом связан с людьми этой профессии, хорошо их знаю и благодарен судьбе за то, что мои детские мечты относительно журналистики, не осуществились. Вполне представляю, что бы из меня получилось, повернись все иначе. Впрочем, лучше не вспоминать об этом.

И тотчас стал вспоминать, вообразил себе какой-то страшно далекий и чем-то похожий на сегодняшний, вечер. Сидит перед телевизором некий нескладный, не по годам вдумчивый и впечатлительный мальчик, сидит и, отложив на колени зачитанный том Сомерсета Моэма, с пересохшими губами смотрит на светящийся голубой экран. На экране тоже сидит и снисходительно на него смотрит некий молодой, но уже плешивый и всячески благополучный ведущий, сидит и лениво рассказывает о таинственных райских островах Океании. А в голове текут, переплетаются загадочной музыкой легендарные названия, имена: Ра, Таити, Туамоту, Чарльз Стрикленд, Стивенсон, Хейердал. И мальчик бледнеет, закрывая глаза. Но калейдоскоп событий продолжается. Теперь уже осенней неприкаянной негой парижских бульваров, промелькнувших вместе с мощеными улицами и мансардами средневековых кварталов в репортаже известного международника, весьма едкого и точного на слова человека с кислым лицом, старавшегося уверить сограждан в обветшалой стране в неизбежном крахе капиталистического мироустройства. Мальчик отдает должное и ему. Свои сребреники журналист отрабатывает с убедительностью высочайшего профессионализма. Но тут видение исчезает.

Он покрутил в пальцах зажигалку, бросил ее на стол, поднялся и подошел к раковине – ополоснув, наполнил водой кофейник, махнул его на плиту. Она исподлобья наблюдала за ним, взяв правой рукой под локоть левую, с дымящейся в ней сигаретой. Потом пожала плечами, и неожиданно заявила:
— А знаете, по-моему, вы просто излишне самолюбивы. А такому человеку всегда легче вообразить, куда бы он докатился, случись ему плясать под фальшивую дудку. Это я об иезуитской пытке. Разве не так?
— О, конечно, конечно, — сказал он через плечо, снимая с крючка полотенце.
— Зря вы смеетесь. Скажите-ка, кто из нас не продавался и не продается в том или ином виде, при тех или иных обстоятельствах? Тем более жизнь все-таки изменилась за последние десять лет. Посмотрите, что сейчас пишут в газетах.

Он собрал со стола чашки, и заговорил, ополаскивая и насухо протирая их:
— Уже не пишут. Но я имел в виду другое, я знаю газетчиков. Дело тут не только в продажности. После нескольких лет работы, это совершено выжатые, опустошенные творчески люди. За редким исключением, разумеется.
— Но ведь это относится не только к журналистике, верно?
— Конечно, нет – но мне это ближе.
Она снова взглянула на руку, качнула головой, поджимая губы.
— Что-то долго они не едут. Пора бы им быть.
— Приедут, куда они денутся. Обычная история с вызовами.
— Да, это верно…
И оба на некоторое время умолкли. Он колдовал у плиты, она курила, рассеянно глядя в окно, за которым снег повалил уже вовсю, с какой-то хамской неумеренностью, как на зимних декорациях старых довоенных фильмов. Когда кофе был готов, он разлил его в чашки и, усаживаясь в кресло, вскользь обронил:
— Так вы, стало быть, развелись – я правильно понял?
— Правильно, еще в мае прошлого года.
— Вот как. Странное совпадение. Я ведь тоже вроде как осиротел, и тоже с прошлой весны.
Она повела глазами по кухне:
— Понимаю. Я догадалась об этом, едва увидела ваши комнаты, особенно спальню. Но что же тут странного, необычного?
— Не знаю, странно, и все.  Странный звонок, странный снег, даже страшный какой-то, обратили внимание? За всю жизнь, кажется, не видал я такой мистически дикой картины. — И он ткнул пальцем в сторону распахнутой форточки. – А потом появляетесь вы. Ледяной голос, этот белый хитон, надменный профиль патрицианки…

— Бедный, вы это серьезно? А что, я должна была прямо с порога умилиться вашим спортивным костюмом, который сто лет не был в стирке? Или прической, которая забыла расческу? Подумайте-ка хорошенько, прежде чем снова решите поупражняться в своей озлобленной проницательности. Это обидно.
— Ну, хорошо, хорошо. Это было первое впечатление, а оно, как известно, обманчиво. А что, в самом деле, обиделись?
— Вот еще, и не думала. — Она смотрела на него прищуренными глазами. Он подумал: «Как хороша!», а потом – «До чего же мерзко я выгляжу». И сказал, что бы что-то сказать:
— Должно быть, вас не так-то просто вывести из равновесия.
— А вам сильно этого хочется?
Он молча смотрел на ее открытую шею, на стоящие под халатом груди, мрачнея все более.
«Совсем разгулялись нервы», — сказал он себе.
— Чего мне хочется, — наконец пробормотал он, — так это выкурить еще сигарету. Но расскажите что-нибудь о себе. Мы знакомы уже пять минут, а я о вас ничего не знаю. Такая красавица, развелись. Интересно, а муж… Он не спился, не пытался покончить с собой? Мне кажется, я бы вполне его понял.

— О, боже. Ну почему у вас все время такие страшные мысли? Умер, спился, покончил. Да ничего похожего. Вернулся к  прежней семье. Жена счастлива, да и дети, наверное, тоже.
— Еще и дети.
— Сын, между прочим, мой ровесник, — сказала она с недоброй улыбкой. – Полнейшее ничтожество, я с ним сталкивалась в период нашей междоусобной войны.
— Эй, постойте-ка, — проговорил он, нахмуриваясь. – Что-то я совсем ничего не понимаю. Вам, с такой внешностью — и такой неудобный во всех отношениях брак. Только не уверяйте меня, что вы любили вашего мужа.
— Да нет, конечно, — сказала она, отворачиваясь. – Песенка-то, в общем, не новая. А что до внешности, ничего во мне тогда не было, разве что рост да пышные волосы. Худая была, долговязая.
И, выставив качнувшиеся под халатом груди, она тронула пальцами голову. – В общем, самая настоящая студентка была. Обшарпанное общежитие, веселые ночи и стипендия, которой едва хватало на сигареты.
— Ну, это само собой. Но как вы с ним познакомились? Вероятно тоже, что-нибудь в классическом стиле?

— Можно сказать и так. Я подрабатывала тогда манекенщицей в салоне Вальшевского — вы знаете этот салон? Там он и увидел меня в первый раз. Дальше, проще. Увидел и, не откладывая, приобрел вместе с норковым манто, в котором я разгуливала по подиуму. Ну а как может польстить молодой дурочке внимание богатого седеющего господина благородной наружности, вам-то, надеюсь, объяснять не нужно.
— Не нужно. Дальнейшее тоже, пожалуй, понятно. Счастье было недолгим, замужество стало мучительным.
— Да, все как полагается. К тому же я была молода, сами понимаете, а он в тех годах, когда ночные утехи уже сказываются на здоровье. Мне все время от жизни хотелось праздника, а ему праздники давно надоели. И вдобавок он был ревнив, подозрителен. Меня повсюду преследовали какие-то темные личности бандитской наружности, так что ни о какой вечеринке с друзьями не могло быть и речи. Да, самые настоящие бандиты. А ведь был, кроме всего, депутатом, занимал ответственный пост…

— Что ж, впечатляющая картина. По-моему, вы что-то упоминали насчет его сына. Кто он?
— О! – сказала она, набирая воздуха в грудь. – Если б вы знали, скольких нервов мне стоил этот гадкий мерзавец и шантажист. Я его век не забуду, подонка.
— Догадываюсь. Вначале втирался в доверие, затем попросился в постель, а, получив отпор, стал искать компромат, чтобы как можно скандальней развести вас с папашей.
— Совершенно правильно, действовал он стандартно. Но что самое ужасное, так это его жена.
— Чья? Сына?
— Нет. Мужа. Такая, знаете, интеллигентная на вид матрона старой закалки. Полная, беловолосая, похожая своей обманчивой внешностью на актрису Федосееву.
— Вы говорите о Федосеевой-Шукшиной?
— Да бросьте вы, какая она Шукшина? Она давно уже дышит другими жабрами.

— Гм… . Ну ладно. Так что там придумала старая дама?
— Одну замечательную гадость. Два последних года осаждала меня совершенно безумными письмами, чередуя в них и мольбы, и угрозы, но главное – в таких красках описывала всякие интимные мерзости, что стоило мне увидеть конверт, как у меня начиналась икота. Казалось, этому кошмару конца не будет. — Она глубоко вздохнула и вытащила из пачки сигарету, прикурив, закрыла глаза.
— Я, кажется, совсем потеряла стыд, а теперь и сама не пойму — зачем я все это рассказываю? Очень глупо и неприятно.
— Чепуха. Вам было просто необходимо выговориться — если хотите,  «излить душу первому встречному», а этим встречным, по счастью, оказался я.
— По счастью?
— Конечно. Из разговора с вами я догадался, о ком шла речь, это было не сложно. – И он назвал довольно известную в городе фамилию. — Это ведь он?
— Да, он. И что из того?
— А то, что политический рейтинг вашего бывшего мужа достаточно высок не только в городе, но и в столице. И судя по всему, должен еще подрасти накануне выборов. Окажись на моем месте, кто-нибудь из знакомых мне, и не особенно щепетильных журналистов, он, не задумываясь, погрел бы на этой истории руки.
— Но вы-то не станете этого делать?
— Конечно, не стану, иначе бы я этого не говорил.
— А я бы тоже не стала, кому попало рассказывать…
— Спасибо за комплимент, но вряд ли я его стою.
— Стоите. Вы добрый — это видно по вашим глазам. Только вы несчастный, и совсем одинокий. А еще, вы… — и замолчала, подыскивая подходящее слово.

В это время на улице полоснули гелиотропным светом фары, и у подъезда, заскрипев тормозами, остановилась машина «скорой».
— Ну, наконец-то, — сказала она, и решительно поднялась со стула. Когда вышли в прихожую и остановились у двери, она повернулась к нему, и с ободряющей улыбкой подала на прощанье руку.
— Я даже не знаю, как вас зовут. Но Бог с ним, не так это и важно. А вот освежить спальню и сменить постель просто необходимо. Удобная кровать, но простыни… Вы что, канаты из них вьете?
Пожимая ее теплые пальцы, и уже физически чувствуя через них все ее тело, он сказал изменившимся голосом:
— Кровать удобная. Только спать на ней в одиночестве — пытка.
И с потемневшим лицом шагнул к ней вплотную, глухо пробормотал:
— Не уходите совсем, возвращайтесь. Прошу вас.
Прижатая спиной к двери, она отвела назад голову и уперлась одной рукой ему в грудь.
— Думаете, я сумею облегчить вашу пытку?
— А вы?
— Не уверена…
Он потянулся губами к ее губам.
— Но я попытаюсь, — сказала она, закрывая глаза.
Внизу уже хлопали двери, было слышно, как тихо загудел, вызванный докторами лифт.

2

Поздно ночью в теплом сумраке спальни она говорила, сидя на смятых простынях, сверху глядя на его закинутое лицо и массируя пальцами ему виски:
— А знаешь, если бы тогда у дверей, в ту самую минуту ты не решился поцеловать меня, может ничего бы дальше и не было.
— Почему?
— Ну, когда увезли соседку, я уж было раздумала к тебе возвращаться — таким пошлым мне стало казаться все это со стороны. Но потом представила тебя, такого потерянного… И подумала, будь, что будет. И пошла. Невероятно.
— Что невероятно?
— Как это, что? Да разве это нормально — после двадцати минут болтовни, улечься в постель с незнакомым мужчиной?
— Ну, уж и двадцати, — сказал он с усмешкой. —  Они ехали четверть часа. Когда ты вошла, я взглянул на часы.
— Ах, негодяй! – рассмеялась она, вставая перед ним на колени. – Лгун несчастный. У тебя во всем  доме, единственные часы —  в прихожей, да и те не идут, не идут. – И с влюбленными глазами потянулась вперед, скользнув грудями по его лицу. И тут они снова потеряли рассудок…
Проснувшись далеко за полдень, и не найдя ее рядом, он сначала подумал, пугаясь, что все, что с ним было, это только сон, но взглянув на спинку кровати, где висел ее белый халат — все вспомнил. С чувством необычайной легкости скинул ноги с кровати, не одеваясь, проследовал через комнаты в кухню. Она стояла у плиты к нему спиной в чем мать родила. На одной конфорке шипела маслом сковорода, на другой закипал кофейник. Внезапно почувствовав его присутствие, она повернулась, и у него перехватило дыхание при виде ее серо-синих смеющихся глаз, при звуке веселого шепота:
— Я заглянула в холодильник. Завтракать уже поздно, поэтому устроим обед, я умираю от голода.
Договорить он ей не дал, ее слабые попытки отбиться, успеха не принесли и, сдаваясь, она подставила губы, охватила его шею руками, а бедра ногами, когда он поднял ее, усаживая на кухонный стол.

———

Наступил март. Они продолжали встречаться — и  продолжалось   это как-то само собой, довольно легко, недвусмысленно и беззаботно, пока однажды он не почувствовал с болью, как мучительно долго в ее отсутствие стало тянуться время, и как скоротечно оно, когда она рядом. Он понимал, у нее была своя жизнь, свои привычки, друзья, и не пыльная работа в каком-то рекламном агентстве. И никаких условий друг другу они не ставили. Понимать-то он понимал, но от этого было не легче. Он припомнил ее разговоры о муже, и немудрено. Теперь-то он точно знал, что дело не в возрасте. Ее было просто невозможно не ревновать. В ней одной собралось почти все, что делает мужчину безнадежно счастливым. Не только потрясающая любовница, одержимая страстью в постели, но чуткий, умный и, несомненно, искренний друг. И думать об этом было почему-то невыносимо.

И вот как-то вечером, когда они сидели у него дома (она, взобравшись с ногами на диван, рассеянно листала томик Цветаевой), а за синеющими окнами уже не по-зимнему бодро щебетали воробьи, он сказал, входя в комнату и присаживаясь к ней на диван:
— В чем дело? Тебе нехорошо? Лицо усталое, бледное. Дай-ка я потрогаю лоб.
— Нет, что ты, — вздохнула она, очнувшись, поймав его руку и щекой прижимаясь к ней. – Мне хорошо, мне очень хорошо с тобой. Так хорошо, что даже неспокойно как-то. С тобой не случалось такого?
Он привлек ее к себе и поцеловал в голову.
— Не помню. С недавних пор у меня отшибло всякую память. Но ты действительно нездорова. Может, чего-нибудь выпьешь?
Она тихо продекламировала: — Моим стихам, как драгоценным винам… . Нет, спасибо, не хочется. Должно быть, это Цветаева на меня так необычно подействовала.
Он улыбнулся, и шутливо заметил:
— А кто же еще? Думаю, у тебя рефлекс на истеричек. А от них, сама знаешь, ничего, кроме нервной икоты, ждать не приходится.
— Ну, зачем ты так говоришь? Сравнение не очень приятное, хотя я действительно сейчас о ней думала.
— О той самой старушке?
— Зачем ты так. Когда днем собиралась на обед, вдруг звонок. Беру трубку – оказывается он. Встретились, поговорили. Представляешь, у нее, в самом деле, признали шизофрению, за последние полгода уже дважды клали в больницу. Стала маниакально набожной, путешествует по святым местам, по монастырям. То тиха, пришибленна, то вспыльчива, агрессивна, у него зачем-то все время просит прощенья. Неприятно думать, что все это, быть может, из-за меня.

Он, вдруг, почувствовал смутное беспокойство, в груди защемило от предчувствия надвигающейся беды…
— Вот уж это ты точно напрасно. Значит, встретились. И что же ему было нужно?
Она вздохнула:
— То же, что и всегда. Просил вернуться, настаивал. А помимо всего, предложил работу. Насколько я его знаю, речь идет о больших деньгах, нужен свой человек, надежный и не болтливый — в свое время он уже привлекал меня к подобным делам.
— Надеюсь, ты ему отказала?
— В честь чего это мне отказываться от денег? Тем более, все исключительно законно. Единственное, что от меня требуется, это честно выполнять работу, и рот держать на замке. Завтра я должна сказать ему о своем решении, тогда и обсудим все окончательно. Правда, видеться с ним мне придется намного чаще, но ничего, от меня не убудет.
—  То есть, как это «не убудет»? — остолбенел он, бледнея.
— А так, — ответила она, занятая своими мыслями, – потерплю. Терпела же я пять лет, и ничего, дело привычное.
Он растерянно ухмыльнулся, чувствуя, как стягивает кожу на лбу. Потом с едкой усмешкой поинтересовался:
— И где же состоится свидание? И в котором часу Вам назначили?
Она удивленно взглянула на него.
— После работы, разумеется. В «Мимозе». Да что с тобой, в самом деле?
— Это тот, что с ночным стриптизом? Там и обсудите все окончательно?
— Послушай, что за ребячество? Так я и знала — не стоило тебе говорить. И стриптиза  я дожидаться не собираюсь. Обсудим дела, и по домам.
— Может, вместе сходим?
Она уставилась на него, как на больного.
— Ты, что — ревнуешь?
— С чего ты взяла? – процедил он сквозь зубы, избегая смотреть ей в лицо.
Она отодвинулась в угол дивана, голос  стал чужим и далеким:
— Ну, и не будем больше об этом. Если он о тебе узнает, тогда говорить с ним вообще не имеет смысла. Неужели это трудно понять?
— Ну-ну. Где ж нам понять, убогим.
— Вот именно. До чего же вы все одинаковы, кретины несчастные! У всех одно на уме.
Он так стиснул зубы, что заломило в висках. И снова сел к ней вплотную, взял ее руки в свои, опустил на них голову.
— Прости, прости. Ты, конечно, права. Сам не знаю, что со мной сделалось, какое-то мгновенное умопомрачение! Вдруг подумалось: если завтра  к нему уйдешь, ко мне уже не вернешься. А зачем мне жить без тебя. И все так живо представилось…
Она  склонилась над ним и поцеловала  в затылок.
— Странные вы, мужчины. Что во мне такого особенного? Ну, хорошо, не хочешь, я не пойду. Завтра позвоню ему и откажусь.
— Ни в коем случае! Господи, какой же я идиот.

Но прошла ночь, а тревожные мысли, пришедшие в голову с вечера, никуда не исчезли, напротив, они стали множиться, делиться, как черви, и точить душу такой нестерпимой мукой, что он чуть с ума не сошел, пока дождался ее с работы. В семь вечера, вконец измученный сомнениями, но внешне спокойный, небрежно-рассеянный, он посадил ее у подъезда в такси, поцеловал в улыбающиеся губы и, подняв воротник куртки, направился через тротуар в кафе — где занял угловой столик, и заказал у развязной официантки с грязными ногтями пачку сигарет и бутылку водки. На улице пошел снег.

— Вообще-то у нас раздеваются, — сказала официантка, заводя к потолку скучающие глаза, и сунула руки в карманы передника. – Что будем брать на закуску?
— А что у вас есть? – спросил он подозрительно вкрадчивым голосом.
— Откуда я знаю. Вот меню, посмотрите.
— Тогда сколько будет стоить, чтобы ты с мылом помыла руки, сучка? И туда же прибавь апельсиновый сок.
Официантка вытаращила на него глаза, щеки ее отвисли. Потом повернулась и, стуча каблуками, побежала к служебному входу. Он угрюмо смотрел ей вслед, думая, однако, совсем не о ней. «Не успеешь сосчитать до тысячи – как я успею вернуться», — сказала она, усаживаясь на заднее сиденье такси, придерживая полы кожаного плаща. И снова улыбнулась, изобразила губами поцелуй, помахав напоследок рукой в узкой лайке. Он тоже махнул на прощанье, и так  стоял, подняв руку, пока машина не скрылась из виду. Почему-то представил, как она сядет за стол на выдвинутый его руками стул, улыбаясь, заговорит с ним для начала о пустяках, а он ей что-то ответит, отечески барственно и все-таки ревниво поглядывая на ее грудь, воскрешая в памяти их семейную жизнь, моменты их близости…

Заказ доставила уже другая официантка – совсем молоденькая, с черной челкой, с юными сиреневыми локтями, быстро назвавшая цену и все с любопытством косившая на него тревожно-насмешливыми глазами, пока он искал, доставал и невнимательно отсчитывал деньги. Уходя, она все же не вытерпела:
— А что вы ей такое сказали, что она закрылась и ревет в туалете?
— Ревет?
— Догадываюсь, нагрубила.  Но ее тоже нужно понять. У нее муж месяц назад погиб в автомобильной аварии, осталась с двумя детьми и старенькой матерью… . А так она, человек порядочный, и обслуживает всегда быстро и качественно.
Официантка ушла, а он выпил несколько рюмок подряд и, поставив локти на стол, сжал ладонями голову.
— Господи, я ослеп на оба глаза, — сказал он вслух. – Я занят только собой и совсем перестал понимать людей. А женщин особенно.

Он просидел в кафе до закрытия, с тоскливой злобой глядя в окно на свой дом, на проезжающие мимо машины, из которых ни одна не остановилась, ни высадила ее у подъезда. Потом, пошатываясь, встал и, сталкиваясь с посетителями, с трудом выбрался на пустую, белую от снега улицу.
«Сейчас они уже в номере отеля, — размышлял он, ступая нетвердыми ногами по направлению к освещенному подъезду, вытирая рукой мокрый лоб. — Она полулежит на кровати, слегка прикрытая одеялом, задумавшись, курит и привычно смотрит на то, как он голый ходит по номеру, как наливает в рюмки коньяк у стола — рослый, рыхлый, старчески белый…».

Он шагнул на тротуар и хмуро оглядел пустынную улицу, на углу которой появилась, и гуляющим шагом направилась в его сторону запоздалая парочка…
— А мне сказала — не успеешь сосчитать до тысячи, — бормотал он, поднимаясь по ступеням подъезда, сосредоточенно глядя себе под ноги и не замечая стекающих по лицу слез. – Я и считаю — один, два, три…
И, не попадая ключом в замочную скважину, продолжал обреченно, как перед казнью, отсчитывать:
— Четыре, пять, шесть…

И, распахнув дверь, ввалился в сумрачную тишину прихожей, пошел на проход в гостиную, по пути задевая за стены, включая на кухне и в коридоре свет. Потом включил свет  в гостиной. Она лежала на диване в том самом купальном халате, что был на ней в первый день их знакомства, лицом к нему — и безмятежно спала, поджав к животу колени и подложив под голову руку. Рядом лежал небольшой сиреневый томик, раскрытый на титульном листе с портретом коротко-стриженной поэтессы… . Он оперся рукой о косяк, и с минуту тупо смотрел на нее, наморщив лоб и болезненно щуря глаза. Затем погасил свет и, покачнувшись, тихо вернулся на кухню, достал из холодильника початую бутылку водки, обливаясь, стал пить прямо из горлышка, пока не допил до конца. Через десять минут, свалившись из кресла на пол, он крепко спал. Утомленное лицо его было бескровным. Он спал, и снились ему белые пляжи загадочных островов Океании, на которых он никогда не бывал, снились телеведущий Сенкевич и убитая горем официантка, которую он глупо обидел. А в конце приснилась высокая женщина с серо-синими лучистыми глазами, смутный образ которой, даже во сне заставлял так сладко и так мучительно больно сжиматься сердце.
Он умер утром во сне, от сердечного приступа — безмерно счастливый и убежденный, что ради нее он способен на все, в том числе – и на это.


Поделиться:

Напечатать страницу Напечатать страницу
Запрещено писать:
  • комментарии, содержащие оскорбления личного, религиозного и национального характеров;
  • комментарии, в которых есть ссылки на другие интернет-ресурсы;
  • комментарии, не имеющие отношения к данной теме;
  • комментарии, содержащие нецензурные слова и выражения.

Самое читаемое

Самое комментируемое