Найда. Отрывок из повести «Исповедь длиною в жизнь»

Найда. Отрывок из повести «Исповедь длиною в жизнь»

Интернет-издание «В курсе» публикует в рубрике «Почитать» интересные рассказы, новеллы и миниатюры. Ранее они выходили на сайте www.proza.ru.

Найда. Отрывок из повести Исповедь длиною в жизнь. Александр Зайцев.

 

Найду я нашёл пятнадцать лет назад. Потому и назвал Найдой.

Из последних сил я ходил в те годы на родник. Подолгу собирался, пережидая хвори и болезни. Выходил и возвращался затемно. Даже летом. Последний раз в году ходил в октябре перед снегом, а первый — только в конце мая, когда земля подсохнет, да болотца поуспокоятся, войдут в себя. В тот год пошёл я к роднику аккурат на Пасху.

Случилось так, что проболел всю весну, начиная ещё с середины февраля. А в страстную пятницу прихватило так, что не мог встать. Вот дурья башка, не повезло, так не повезло. Теперь всю Пасху проваляюсь. Но по субботе отпустило, а уже вечером полегчало так, что стал собираться к роднику.

Дорога к нему всегда для меня была лёгкой. И не только потому, что шёл я на родник ещё не уставший, налегке, с пустым бидончиком, но и потому, что манил меня родник, притягивал. А потому и идти туда было легче. Несмотря на то, что на дворе стоял апрель, идти было достаточно легко – почти везде по пути находились места, где земля уже подсохла. Пахло сыростью, допревал прошлогодний лист. Я как-то и подзабылся, скинул себе пару-тройку десятков лет, но потом у родника долго не мог собраться с силами.

Часа через три, напившись вдоволь воды, наполнив бидончик и аккуратно умывшись так, чтобы ни одна капля воды случайно не упала обратно в родник, я сидел и смотрел в небо. Солнце, миновав серединку, неспешно собиралось клониться к закату. Пора было собираться и мне. Уходить не хотелось. Здесь всегда было хорошо. Тихо и спокойно, только журчание ручья переплеталось с пением птиц. Не было людей с их суетливой работой. Я бы с удовольствием умер вот тут, у этого камня. Чтобы в этой благодати попросить у всего сущего прощенья и, наконец, отмаяться. Но смертью своей не хотелось бы испоганить святого места, и каждый раз я уходил отсюда с сожалением и надеждой вернуться.

Обратный путь был возвращением в земную жизнь. А потому мучительным. Ноги болели, трёхлитровый бидончик, с проложенным под крышку пакетом и перевязанный бечёвкой, не плескался, но нести нужно было аккуратно, стараясь ненароком не уронить или не стукнуть им обо что-то. Приходилось быть внимательным, пробираясь по густо заросшей дороге, по которой когда-то очень давно ехали мы сюда с оперуполномоченным. Отдыхая на валёжинах, примеченных десятки лет назад, я неспешно шел домой.

Уже давно я вышел с заросшей дороги на лесовозный путь и шёл краем прошлогодней делянки, когда едва не наступил на щенков. Из шести щенков пять уже были мёртвыми, шестой смотрел на меня мутными глазёнками из шерстяной кучки, в которую сбились перед смертью щенки. Господи, кто же их бросил уже зрячих умирать здесь? Как ему спалось в то время, когда по ночным заморозкам они умирали от голода и холода один за другим? Последний живой щенок, оказавшийся в самой середине смерти, уже не мог скулить.

Разлучить его с братьями и сунуть за пазуху труда не составило. Удастся ли разлучить его со смертью? Идти мне было ещё долго. Еды с собой не было никакой и я, развязав бидончик, стараясь не потревожить бедное создание, насильно влил немного воды ему в пасть. Прости, больше ничем помочь не могу. Завязывать бидончик снова времени уже не было, и я оставил его у старого пня, возле которого тянулась ёлочка с раздвоенной вершинкой. Она была красива и пушиста, приметна, и только это уродство спасло её от нового года. Я поспешил домой.
Не заворачивая к дому, прошёлся по соседям. Купил в долг под пенсию пол-литра молока. Удивились, но продали.

Дома, вылив часть молока в блюдце, хотел накормить щенка. Но сил у него не было, и он просто лежал около блюдца, тяжело дыша. Пришлось взять на руки и чуть ли не закапывать в разжатую пальцами пасть. Захлёбываясь молоком, щенок стал его сглатывать. Может и выживет.

Спали мы вместе. Пригревшись у меня под боком, щенок сопел, а под утро сделал лужу. Знакомое дело – в лагере недержание чаще всего случалось от переохлаждения. Эта болезнь у Найды не прошла никогда…

Найда росла, крепла, и, хотя была беспородной, отличалась злобностью к людям. Но кошек не трогала, и частенько соседские коты, зная эту её слабость, спали летом в нашем огороде вместе с ней. Зимой Найда жила со мной. А последние годы мы и спали вместе.

С тех самых пор в жизнь мою снова вошла забота о ком-то. Мне приходилось гулять с ней в ближайшем леске за посёлком, потому что все её боялись. Кроме детей. Детей она не трогала, но взрослых, видимо, не смогла простить, а потому, чуть что, и на меня сразу сыпались жалобы. Среди всех собачьих пород, намешанных в ней, мастью Найда удалась в овчарку. Так что прозвище «полицай» снова стало популярным. А того, кто без капли жалости бросил щенков, я нашёл. К четырем месяцам Найда вылиняла от щенячьей шерстки и стала едва ли не копией одной поселковой суки. Что-либо говорить её хозяину я не стал, наперёд зная, что толку не будет никакого. Бог ему судья…

С тех пор у меня было с кем поговорить зимой, ведь радиоточки давно отключили, а телевизор Славка вместо ремонта выбросил. Я тебе, говорит, дед, другой привезу, тоже старенький, но на твой век хватит. А на кой ляд мне его телевизор, если я почти ничего в нём не вижу, да и антенна успела упасть в сильный ветер – шест сгнил? По вечерам Найда, бывало, клала морду мне на колени и, пока я её гладил, тихонько поскуливала, рассказывая о своей собачьей жизни, жалуясь на котов, которые снова использовали её будку для мартовских игр, а ей, бедняжке, опять пришлось спать на снегу.

— Ну, ничего, ничего. Я тоже лежал на мартовском снегу. Голодный и уставший. А ты – сытая. Тебе, бессовестной, котов прогнать лень, — я повышал на Найду голос, делая вид, что сержусь, а в ответ она ещё громче, с подвыванием для пущей жалости, скулила. Я смеялся. Ни один человек теперь в этом мире не веселил меня так, как она. Ни один, ни все вместе взятые не могли принести столько радости. Капка и Колька, мать, отец. Мишка Власов и Евсеев Петя. Майор Евграфов и Зосимыч. Вот они были мне дороже всего остального света… но… Я не смог удержаться рядом ни с одним из них. Кто знает, зависело ли это как-то от меня, или я был бессилен перед судьбой?

Шли годы. Я не был нужен никому, кроме Найды. Славкин телевизор не работал, а газет я не выписывал. Что творилось вокруг, я не знал. Мне было достаточно магазина через две улочки от моей избушки, и Васьки-шофёра, который пару раз весной привозил мне новомодный тогда пиленый горбыль с пилорамы.

Сначала, по своей молодости, Найда была слишком шустра для меня, но собачий век короток, и не успели мы с ней оглянуться, как я стал скор для неё. Почему Бог посылает нам настоящих друзей, которые всегда уходят первыми? Или тех, кто похоронит нас, мы не сможем оценить потому, что не мы потеряли их? Пусть тогда они помолятся за нас, а мы за них…

Найда старела. Вся собачья жизнь прошла на моих глазах. Почти с рожденья. С того дня, когда я принёс умирающего щенка домой и положил его перед блюдцем. Точнее с той секунды, когда первая капля молока упала в разжатую моими пальцами пасть. Щенку было больно, но сил вырываться у него уже не было, и он покорно ждал, что будет дальше. Только когда попавшее в рот молоко перехватило дыхание, щенок последним усилием  смог его сглотнуть. И выжил. Выжил, чтобы затянуть мою и без того резиновую жизнь. Ей уже давно пора бы и оборваться. Но время шло и шло, и я к этому привык.

Привыкла и Найда к тому, что уже давно она не бегает по перелеску, задрав хвост, или шарится по лесу во время моих последних походов к роднику, гоняя лесное зверьё с лаем и треском, а тихо лежит у моих ног, положив морду на валенки. Она давно уже простила людей за их жестокий поступок, а может, просто не было больше сил на злобу.

Пришла последняя наша с Найдой зима. Я уже совсем собрался на покой в надежде, что в этот раз всё кончится благополучно, но опять не вышло.
Сначала, по первому снегу, эта слепая дурёха попала под машину. Удар был по боку, несильный, но перетряхнул все старые собачьи внутренности, и Найда очень тяжело болела. Я, собрав последние силы, ходил домой к поселковому ветеринару, но она, зажав нос, выставила нас на мороз, сказав, что собака настолько стара, что удивительно, как ещё жива.

— Ну что вы от меня хотите? Вам обоим на кладбище уж лет десять прогулы ставят! – крикнула она мне в след, хотя я едва успел сделать два шага до калитки.
Но Найда не сдавалась. Она тянула, как могла. Через неделю после этого она обезножила, и я, как мог, выносил за ней и подтирал. Лежала она всё время около кровати, так что я, лёжа, свесив руку, мог трепать её холку. Она молчала. Иногда принималась стонать, но это была сама боль. В такие моменты я гладил её до тех пор, пока она не стихнет. Уснув от усталости, Найда начинала громко сопеть, и только после этого и я мог перевернуться на бок и уснуть.

Потом она совершенно перестала есть. Только пила. Воду. Молоко, сколько я ни предлагал ей, не принимала. Теперь возле кровати, у коврика, на котором лежала Найда, постоянно стояло блюдце с водой. Много выпить она уже не могла, а я сослепу постоянно наступал в блюдце и всегда ходил с мокрым правым валенком. Потом Найда перестала скулить, и через пару дней её дыхание стало трудным. Вспомнился лагерь и молодой умирающий вор, расстрелянный вохрой в запретке. Тоже смерть. Как бы я ни переживал тогда её, эта, сегодняшняя, была тяжелей. И не только из-за прошедшего с тех пор времени.

Так продолжалось неделю. Найда тяжело дышала и лежала почти неподвижно, я в заботах о ней и по дому постоянно опрокидывал  блюдце и потому не мог сказать, пила ли она в последние дни. Потом, когда дома не осталось ни куска хлеба, я пошёл в магазин. Как я ни старался попасть в то время, когда в магазине пусто, передо мной оказалась какая-то взбалмошная бабёнка, которая долго спорила с продавцом за каждую покупку. А брала она много. И сколько ни предлагала ей Зойка-продавщица пропустить старика без очереди, та и слышать ничего не хотела.
В тот раз я едва доковылял до дома. Мутило, и кружилась голова. Едва войдя, я из последних сил повалился на лавку у печки. Найда, взглянув на меня от кровати, легла поудобнее и умерла.

До поздней ночи я сидел и смотрел на неё, а она лежала передо мной на коврике…


Поделиться:

Напечатать страницу Напечатать страницу
Запрещено писать:
  • комментарии, содержащие оскорбления личного, религиозного и национального характеров;
  • комментарии, в которых есть ссылки на другие интернет-ресурсы;
  • комментарии, не имеющие отношения к данной теме;
  • комментарии, содержащие нецензурные слова и выражения.

Самое читаемое

Самое комментируемое